Дэвид Геммел - Македонский Лев

— Ты говорил это прошлым вечером. Все учтено, друг мой.

— Да, конечно, — Парменион налил кубок воды и осушил его.

— Иди внутрь и поспи немного, — посоветовал Калепий. — Я разбужу тебя, когда Пелопид придет.

— После. Сколько человек будут наблюдать за городскими воротами? Никто не должен выйти, пока Фивы не станут нашими.

— На каждые ворота приходится по десять человек. Не опасайся; всё идет так, как ты задумал.

— Некоторые люди принесут в Кадмею луки, чтобы не упустить возможности пустить стрелу в спартанца. Все, кроме наших людей, должны быть безоружны. Не должно быть незапланированного нападения.

Пелопид и Мотак вошли во двор, где стоял Парменион. — Ну как? — спросил он.

— Мотак и я доставили еду. Как ты и думал, нас оставили в хранилище одних. Я посолил бочки с водой; их там было десять штук. На последнюю у нас не хватило соли, и я подумывал было нассать туда, но вместо этого мы опрокинули ее на пол.

— Отлично! Хорошо сработано, — сказал Парменион, откидываясь в кресле. — Значит, мы готовы. Ты продумал свою речь? — спросил он Калепия.

— Да, — ответил советник, — и я произнесу ее на агоре прямо перед закатом. Толпа соберется огромная. А теперь, не отдохнешь ли ты?

Парменион проигнорировал его просьбу и обратился к Пелопиду. — Что насчет советников?

Воин сел на скамью рядом с Парменионом. — Боги с нами, Парменион. Мне сказали, что они все будут на празднике в доме Александраса. Они соберутся там в полдень; будут пить и есть — а потом отправят слуг за шлюхами. Мы убьем их всех — исключая Калепиева кузена, Каскуса.

— Нет! — вскричал Парменион. — Все должны умереть!

— Каскуса больше нет в городе, — сказал Пелопид, переведя взор на Калепия. — По некоему счастливому стечению обстоятельств, он два часа назад выехал в свое летнее поместье под Коринфом.

Кулак Пармениона ударил в столешницу, и его взгляд вонзился в лицо Калепия. — Ты предупредил его. Ты подверг опасности всё дело.

Государственный деятель задрожал и выставил руки перед собой. — Я не отрицаю, что попросил его покинуть город, но я никого не выдал. Я сказал Каскусу, что мне снился один и тот же сон на протяжении последних трех ночей, в котором я видел его смерть. Я сказал, что ходил к ясновидящей, чтобы растолковать этот сон, и она якобы сказала, что он должен уйти в паломничество к Храму Гекаты в Коринфе. Все люди знают, насколько Каскус религиозен — он уехал незамедлительно.

— Это было глупо, Калепий, — проговорил Парменион. — Если мы возьмем город, то Каскус перебежит к спартанцам, и они используют его как главную фигуру для похода на нас. Ты можешь погубить нас всех.

Политик закачал головой. — Мне нечего сказать в свою защиту по этому поводу. Но Каскус — моя родная кровь и очень дорог мне. И он, по-своему, заботится о Фивах так же горячо, как каждый из нас. Однако я ничего не могу предпринять, чтобы исправить свои действия — а если бы и мог, то отказался бы.

Голова Пармениона, казалось, была готова взорваться. Он выпил еще воды и вошел в дом, пытаясь спастись от ярко освещенного солнцем двора.

Мотак пошел за ним. — Я видел мраморные статуи, менее бледные, чем ты, — промолвил Мотак, когда Парменион рухнул на диван. — Думаю, тебе нужно немного вина.

— Нет, — сказал Парменион, ложась на живот. — Просто оставь меня ненадолго. Я немного посплю.

Мощные волны обрушивались на изрезанное побережье, а монстры глубин с торчащими зубами скользили вокруг стройной фигуры девушки, пытавшейся освободить свои руки. Парменион плыл сквозь волны, пытаясь доплыть до нее, прежде чем темное море утянет ее вниз.

Огромное создание проскользило мимо него так близко, что острый плавник процарапал по ноге Пармениона, но колоссальная волна подхватила тело молодого мужчины, вознося его к самым небесам. На ее гребне, он почти закричал, когда полетел вниз, в пучину. Он с головой погрузился в воду и вдруг обнаружил, что способен там дышать. Тело Дераи качалось под ним; он нырнул вниз и сорвал путы с ее запястий, вытягивая ее на поверхность.

— Жива! Жива! — закричал он. Чудовища окружили их — холодные опаловые глаза взирали на влюбленных. Дерая пришла в сознание и прильнула к Пармениону.

— Ты спас меня, — сказала она. — Ты пришел за мной!

Мотак растряс его, и Парменион открыл глаза и застонал — не от одной лишь боли, проснувшейся в черепе, но также от потери Дераи и своего сна. Он сел. — Уже полдень?

— Да, — ответил Мотак. Парменион встал. Пелопид был по-прежнему во дворе, и с ним были кузнец Норак и одиннадцать могучих мужиков. У четверых были огромные молоты на длинных рукоятях.