Дэвид Геммел - Македонский Лев

— Это всё вопрос перспективы, дорогой Амта. Видишь ли, мы тут собираемся Фивы освободить. И тогда сами назовем тебя предателем.

Толстяк с трудом сел, пытаясь не смотреть на нож, маячащий возле его горла. — Это было бы нечестно, — запротестовал он срывающимся голосом. — Не можете же вы осудить каждого, кто имел дело со спартанцами, ведь тогда все лавочники и купцы — да и шлюхи также окажутся под подозрением. Кто ты такой?

— Я Пелопид.

— Чего ты от меня хочешь? — Спросил толстяк, и выступивший на его лице пот показал, что страх опять вернулся к нему.

— В какой час ты обычно готовишь мясо для гарнизона?

— За час до рассвета. Потом мои люди поднимают товар в Кадмею на тележке.

— Тогда давай-ка приступим к нашему делу, — молвил Пелопид, пряча нож.

— Как мое мясо поможет вам освободить Фивы?

— У нас тут кое-какие травки, которые надо добавить для вкуса.

— Но если вы их отравите, то обвинят меня. Вы не можете!

— Это не яд, дуралей! — прошипел Пелопид. — Если бы! А ну, выбирайся из постели да веди нас в свое хранилище.

Через три часа после рассвета Парменион по-прежнему не спал. Он ждал у входа в кузницу, и его разум полнился мыслями, которые становились проблемами, и проблемами, которые превращались в страхи.

Что если?

Что если спартанцы обнаружат, что в мясо что-то подмешано? Что если Пелопида поймали, когда он солил воду? Что если подробности плана достигли чужих ушей?

Голова Пармениона кружилась, а свет утреннего солнца слепил глаза; чувствуя пошатывание и тошноту, он присел у дороги. С того дня, как он спас Дераю, он периодически испытывал атаки головной боли, но за последние два года боли усилились — как их частота, так и интенсивность.

Временами даже его спартанские упражнения не помогали противостоять агонии, и ему приходилось принимать маковый сок, когда приступы были особо невыносимы. Но сегодня не было времени на опиумный сон, так что он попытался не обращать внимания на боль.

Кузнец, Норак, вышел на улицу спустя несколько минут. Он был великаном, с широченными плечами и бычьей шеей. Парменион встал, чтобы его поприветствовать.

— Ты рано явился, молодой человек, — сказал Норак, — но если расчитываешь на быструю работу, забудь об этом. У меня полно заказов.

— Мне нужно двадцать острых железных штырей к полудню, каждый длиной в локоть, — сказал Парменион.

— Ты не слышишь, мой юный друг. Я не могу взять дополнительную работу на эту неделю.

Парменион посмотрел в глубоко посаженные карие глаза мужчины. — Слушай, Норак, о тебе говорят, что ты человек, которому можно доверять. Меня прислал Пелопид. Смекаешь? Пароль — Геракл.

Кузнец прищурился. — Как ты собрался применить эти штыри?

— Забить наглухо ворота Кадмеи. Мне также понадобятся люди, способные работать молотами.

— Титьки Геры, парень! Не много же ты просишь, а! Зайди-ка лучше внутрь.

В кузнице было безлюдно. Норак подошел к горнилу, добавив дров в горячие угли и оживив пламя. — Штыри — это не проблема, — промолвил он, — но как мы их вобьем, избежав нападения спартанцев?

— Скорость и сноровка. Когда опустят засов, шестеро человек побегут к воротам, — Парменион прошел к дальней стене и взял древко для копья из снопа таких же, ожидавших железные наконечники. Уперев древко одним концом в пол, он достал свой кинжал, сделав два надреза на дереве. — Это высота и толщина поперечного затвора. Ворота дубовые, старые, подгнившие и толщиной в предплечье. Ты сможешь пробить их шестью ударами?

Норак напряг свои необьятные мускулы. — Айя, парень, я смогу. Но большинство других смогут лишь за семь-восемь ударов.

Парменион кивнул. — Ты удвоишь скорость, если у каждых ворот будет по четверо человек с молотами. Но промедление — это смерть. Самый опасный момент наступит, когда толпа пойдет на Кадмею — тогда командующий решит вывести войско.

— Дело будет сделано, — пообещал Норак, и Парменион улыбнулся.

— Обычно ворота закрывают на закате. Принеси штыри в дом Калепия в полдень, не позднее. И приведи с собой одиннадцать крепких ребят.

Парменион вышел из кузни и медленно направился к дому Калепия. Государственный муж был занят завтраком, и пригласил Пармениона присоединиться, но спартанец отказался. — Слышал о Пелопиде? — спросил он.

— Еще нет. Ты выглядишь измотанно, парень; твое лицо потеряло все цвета. Ты болен?

— Я в порядке. Устал немного. Слово о твоей речи должно быть разнесено по всему городу. Нужно, чтобы как можно больше людей услышали ее.