Эстер Верхуф - Рандеву

Я тоже поспешила вниз.

— Пожалуйста, будь осторожнее! — только и успела крикнуть я.

Мишель перебежал улицу. На другой стороне его ждал Брюно. Он уже завел машину. Я обхватила себя руками за плечи и смотрела, как автомобиль выехал с улицы Шарля де Голля, остановился на красный свет у светофора, а потом повернул налево.

Минут десять я стояла как пригвожденная и смотрела на перекресток.

Время перестало существовать. Мир, все проявления реальности.

Я остолбенела, не в силах пошевелиться, как будто находилась в другом измерении. Постепенно до меня стало доходить, что именно я спровоцировала. Это ошибка. Не нужно было сюда приезжать. Что сейчас будет?

Что я натворила?

Дрожа, я отправилась обратно к машине, поискала ключи.

В то время как мои пальцы шарили в кармане куртки, я почувствовала что-то неладное. Пошарила в другом кармане. Пусто. Ключи лежали во внутреннем кармане.

Кошелька не было.

В камеру через окошко проник солнечный свет. Значит, наступило утро. Я здесь уже третий день. Прошлую ночь не сомкнула глаз. Лежала и слушала собственное дыхание.

Чувствую себя больной и слабой, но напряжение постепенно спадает. Я успокаиваюсь. Петер Вандам мертв. Его убили. Что же произошло? Кто это сделал? Как? Ничего не знаю. Брюно завелся, и Мишель был… в бешенстве.

Не нужно было ничего им рассказывать. Или следовало поехать вместе с ними, не дать им уехать одним? Тогда, возможно, все вышло бы по-другому. Что можно было сделать, чтобы предотвратить то, что случилось?

Сажусь, обнимаю руками колени и концентрируюсь на прямоугольном окне, граничащем с потолком. Солнца и тепла здесь не чувствуется, но видно длинное пятно, которое освещает часть камеры и кровать.

Кошелек, мой кошелек… Вчера мне задавали много вопросов, следователь и переводчик выпытывали подробности, как будто это было так важно. Улика. Они обыскали комнату Мишеля и нашли там мой кошелек? Кто у них на подозрении? Может быть, они думают, что я помогала? Что они знают? Что им удалось выяснить?

Если обыскивали комнату Мишеля, то уж дом Петера наверняка перевернули вверх дном. Его бумаги, компьютер, мобильный телефон…

Я провожу руками по волосам и ощущаю, как они спутались.

Полицейские нашли фотографию. Ту самую, где я с Мишелем. Вот и ниточка. Мой кошелек у Мишеля дома и наша фотография — интересный сюжет! — на мобильном телефоне Петера.

Но почему они ничего не спрашивают о Мишеле? Вообще ничего? Не ошиблась ли я, когда той первой ночью слышала его крик «Dis rien!»? «Ничего не говори!» Я могла поклясться, что это был голос Мишеля, но теперь совершенно ни в чем не уверена.

Я боюсь.

Жизнь кончена. Я соучастница убийства. Эрик узнает, что я ему изменяла. Или уже узнал.

Я одна. Совсем одна.

Странно, но я думаю не столько о себе, сколько об Изабелле и Бастиане.

Хотя что же здесь странного? Мои дети — все для меня, весь мой мир.

И Мишель. Господи, пожалуйста, пусть это будет Брюно, а не Мишель.

Дверь камеры открывается. Поднимаю голову. На пороге стоит полицейский, которого я раньше не видела.

— Мадам Янсен?

Неуклюже поднимаюсь с кровати. Еще допрос? Сейчас он скажет, что я могу позвонить своему адвокату?

— Вы свободны. Можете идти домой.

Я долго не могу понять, что он сказал.

В холле полицейского участка я вижу Эрика. Он бежит ко мне, сжимает в объятиях так, что едва не сминает в лепешку.

— Симона! Ну и дела!

Моего мужа переполняют эмоции.

— Я два дня пытался прорваться к тебе, но мне не разрешили свидание.

Он отпускает меня, потом снова прижимает к себе.

— Милая, как ты? С тобой хорошо обращались?

— Да, только… Я очень боялась.

— Идем отсюда скорее.

Эрик крепко обнимает меня за плечи, за талию, прижимает к себе и выводит наружу. Солнечный свет, отраженный белым песчаником, слепит глаза.

— Как дети? — мой первый вопрос.

— Нормально. Я сказал им, что ты в Голландии.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Я не хотел их…

— Понимаю.

— Эрик… Они… О чем они тебя спрашивали?

— Кто?

— Полиция.

— Они были у нас два раза, это парень, такой темноволосый… Как его… Филипп Гишар. Настоящий француз.

— Что им было нужно?

Эрик кривится, как будто хочет как можно быстрее забыть этот кошмар.

— Да много чего. Спрашивали, что я знаю о Петере, как долго он у нас работал, как обстояли дела с оплатой…

Мы подошли к машине. Глаза у Эрика влажные, это я вижу только сейчас, на белках заметны красные прожилки, кожа землистого цвета. Он почти не спал. Так же, как я.