Gurulev - Rosstan

У Лахова чуть засвербило переносицу, стало жарко глазам, и он со стыдом почувствовал, что на глазах может показаться предательская влага. Слишком неожиданно было для Лахова это ласковое участие, от которого он давно отвык, да и ночь была не совсем обычная.

«Ну вот еще, – рассердился на себя Лахов и без того стыдившийся своей ночной слабости, – не хватало мне всплакнуть перед Ксенией».

– Да нет, все в порядке. Ты знаешь, почему я так рано приехал?

– Ксения отрицательно тряхнула головой, но всем своим видом выразила лукавый интерес и внимание.

– Видимо, сейчас узнаю.

– Я тебя хотел пригласить поехать со мной. Куда, я и сам не знаю еще. Куда-нибудь вдоль Байкала. А точнее, туда, куда захочешь ты.

– Да ты просто молодец. – Ксения сказала это почти шепотом. – Ты просто молодец. – Она приблизилась на шаг, приблизилась совсем вплотную и чуть прикоснулась губами к его щеке. – Да, конечно же, поедем, – сказала она уже громко и радостно. – Как хорошо, что я встала раньше всех и ты встретил именно меня. А то бы пригласил кого-нибудь другого.

– Не кокетничай, – сказал Лахов, сказал легко и весело, как мог сказать очень близкой женщине, зная, что поймет его эта женщина только так, как он и надеется быть понятым. – Я очень рад. – В порыве неосознанной благодарности он поймал ее руку, прижал ее к своей щеке. – Все хорошо.

– Так жди меня, я сейчас. – Ксения осторожно отняла руку. – Я только рюкзак соберу да предупрежу местное начальство, что я уезжаю.

– Неужели и здесь есть начальство?

– Начальство везде есть! – крикнула Ксения уже на ходу. – Только местное мне еще надо разыскать и разбудить. Не замысли передумать и уехать один без меня.

– Не передумаю.

Лахова охватило светлое и нетерпеливое ощущение предстоящей дороги, и он с радостью почувствовал в себе давно забытый счастливый настрой, когда сама жизнь становится твоей сутью, когда весь мир для тебя и ты для него, когда человек не констатирует, хотя бы для самого себя, свое бытие, он даже забывает о нем, а просто живет, и все.

Ксения вернулась быстро. Увидев ее еще издали, Лахов поспешил навстречу, принял объемистый, но оказавшийся не по размерам легким рюкзак, с трудом протиснул его на заднее сиденье и открыл переднюю дверцу, жестом приглашая садиться. Ксения села, аккуратно поправила подол платья на коленях и глубоко вздохнула и полуприкрыла глаза.

– Ну, а теперь вперед.

Лахов включил зажигание и, услышав работу двигателя, подумал невольно, что вот с этой минуты, вот с этого самого мига начинается его новая жизнь. Машина мягко тронулась с места и как-то особенно послушно откликалась на каждое движение руля, легко пошла на крутой подъем, сразу же начинавшийся за крайними домами, и Лахов чувствовал, что сейчас машина играючи, без всякой натуги одолеет и не такой подъем, и сам себя ощущал молодым, крепким и готовым ехать вот так, вдвоем, хоть всю жизнь.

В открытые окна врывался горячий степной ветер, рыжие суслики по обочинам дороги вытягивались во фрунт, вспыхивали над травой красными подкрылками богатырские кузнечики и с громким, слышным даже из машины, треском летели по синему воздуху.

Ближние к поселочку заливчики оказались довольно плотно набитыми машинами и палатками, и Лахов удивился такому многолюдству, но потом понял, что эти люди, скорее всего, впервые и, может быть, даже издалека приехали к Байкалу, приехали по трактовой дороге, ведущей на переправу, доехали до конца дороги – впереди вода – и, не доверившись хитросплетению проселков, сгрудились у ближних заливчиков. Лахов и не собирался здесь останавливаться, просто он отметил для себя, что когда-нибудь в будущем, если еще доведется быть на Байкале, на уютный ночлег в этих местах надеяться нечего.

Ксения сидела спокойно, вслух не выражала восторгов, но улыбка не сходила с ее лица. Изредка она поворачивалась к Лахову, сияла глазами, сплетала у нежного подбородка длинные бледные пальцы. И все сейчас Лахову в Ксении нравилось: и ее платье, и ее улыбка, и поворот высокой шеи, и короткая мальчишеская прическа, и как она сплетала пальцы, и то, что ухоженные ногти без лака.

Дорога и берег постепенно безлюдели. Иногда они удалялись от озера-моря, но все равно оно было неподалеку, и время от времени с перевалов открывалось голубое, как небо, окно, манило, успокаивало: здесь я.

Незаметно ровные и чистые степные проселки кончились, дорога втянулась в редкий, продуваемый и просматриваемый насквозь лес, под колесами зашуршал песок, машину то и дело встряхивало на каменных уступах, проглядывавших из песка и слабой травы. Такого леса Лахову прежде не приходилось видеть. Лес был какой-то отчужденный, вызывающий тревогу: немолодые, но низкорослые деревья, шишкастые уродливые стволы, вывернутые, изуродованные, в ревматических наплывах ветви. Если бы была сказка о зеленом живом лесе, который ночами мучает злая колдовская сила, который ночами скрежещет от ужаса, то это была бы сказка о таком лесе. Но и без колдовства злых сил здесь хватало: под корнями голодный камень, с ближних и дальних хребтов то и дело срываются шквальные ветры, выкручивают ветки. Летом сухостойная жара, зимой клящие, выжигающие жизнь морозы. Только лиственница и смогла удержаться среди этих камней.