Gurulev - Rosstan

– Ух ты! – выдохнул Лахов и почувствовал острое сожаление, что он один на берегу и никто больше этого не видел, никто рядом не толкал его в бок, не испытал такого же радостного удивления, как и он, не выкрикнул: «Ух ты! Гляди! Гляди!» И, пожалуй, впервые в жизни Лахов осознанно и четко понял, что удивляться и радоваться надо ну хотя бы вдвоем. Иначе… Иначе все теряет смысл. И остается только горечь, обостренное ощущение одиночества.

Да, вот и сюда, в эту долину, следовало бы приехать с родственными людьми. С добрыми друзьями, рядом с которыми жизнь и становится жизнью, рядом с которыми и смерть не так уж страшна. Ну, а где они, эти друзья-приятели, как случилось так, что даже в дни, когда только и вдохнуть жизнь – теплое лето, никем не спланированное время, упряжка вольных коней, называемых автомашиной, – нет приятелей рядом. Почему так? Видно, возраст всему виной. У каждого в таком возрасте своя жизнь. Своя круговерть, свое колесо и, выражаясь стилем повыше, своя орбита, с которой ох как трудно сойти, а если и сойдешь, то только уже для того, чтобы навсегда унестись в черную неизвестность. Да и всех приятелей-то осталось – хватит пальцев на одной руке. Иных сверстников – да разве это еще возраст для такого дела? – уже нет. Мог бы Славка поехать. И хорошо, если бы поехал. Да не может Славка поехать. Отпуск Славка проводит теперь только на не любимом им юге под присмотром жены, свято верящей, что уважающие себя солидные люди могут отдыхать только в Крыму или на Кавказе. Володька тоже мог бы поехать, да тоже не может, пишет запоздалую диссертацию, ушел в глухое подполье, замаливает грехи вольной и беззаботной молодости. Василий… И Василий не может, уже был в отпуске.

Конечно, лучше бы всего оказаться в этих местах со своей семьей, да только где теперь она, семья? Да и была ли она? Суета, непонимание друг друга, нервозность по мелочам, навязывание друг другу своего восприятия мира – это было. Хоть и худо сейчас Лахову, а было еще хуже.

Но ведь если он, Лахов, тоскует о родственных душах, рядом с которыми так хорошо жилось еще в недавней молодости, – значит, и другие люди, давние его приятели, испытывают почти то же самое? Так ли это? Так выходит. А как иначе? «Ну, а что ты сам-то сделал, чтобы избавиться от мучающей тебя разобщенности?» – подумал Лахов и сплюнул в раздражении на землю: фраза получилась шаблонно-газетная, скорее оболочка от фразы.

Лахов вспомнил, что он хоть и находится на берегу озера, а с Байкалом еще и не встретился: не испил его воды, не омылся в его воде. Хоть ведь – жара! – пил уже. Пил, да только из термоса. По привычке. Привык, что прошло время, когда из озер и рек можно было безбоязненно пить воду. А из Байкала, слава богу, еще можно!

Лахов сбросил с ног легкую обувку, напоминающую сандалии, взмахивая руками и чуть приседая на галечнике от колкой боли в подошвах, побрел в воду. Ледяной холод тотчас охватил ноги, проник внутрь, в самые кости, и Лахов поспешил выскочить на плоский, окатанный и отшлифованный тысячелетними волнами камень. Получилось хорошо: вроде и не на берегу стоишь, вода кругом, но и ноги в тепле. Байкал, пригревшись под солнцем, дышал размеренно и спокойно, выплескивая на берег в такт дыханию даже не волну, а короткие, слабые и почти бесшумные приливы и отливы. Иногда Байкал через равные промежутки вздыхал глубже, прилив становился более шумным, вода взбугривалась, чуть-чуть подтопляла камень, на котором стоял Лахов. И ногам становилось прохладно, даже знобко, но это была приятная знобкость, какую ощущаешь около маленького ледничка, притаившегося до самой средины лета где-нибудь на северном склоне хребта, среди душной тайги. Лахов присел на корточки и, сделав ладони лодочкой, зачерпнул воду и стал пить. Вода уже не казалась такой холодной, нутро просило большей прохлады, но пить эту легкую и живую воду было по-праздничному приятно. Лахов омыл лицо, руки и, охваченный вдруг молодым азартом, плюхнулся с камня, ужал себя под воду с головой, вынырнул, торопливо взмахивая руками, проплыл малый круг и выбросился на камень. Ухающее от холодного испуга сердце колотилось где-то не слева, а в самой середине груди, и Лахов, успокаивая сердце, растирал грудь и живот, чувствуя, как от чистого холода Байкала кожа стала крепкой и упругой. Лахов ощутил себя бодрым, отдохнувшим и готовым ехать. И тут же спохватился: куда ехать? Почему? Ведь он только что приехал, приехал на Байкал, приехал отдыхать. И Байкал – вот он. Пора начинать отдыхать.