Gurulev - Rosstan

Теперь Фекле Михайловне водка вроде бы и ни к чему. Она уныло сидит у стола, горестно жует губами, и рюмка стоит до тех пор, пока ее, так и не выпитую, старуха не убирает на прежнее место, в шкапчик.

Фекла Михайловна тычется из кухни в уборную, из уборной в ванную – стирать ей теперь уже не хочется, и белье, видимо, надолго останется киснуть в тазу, – из ванной в свою комнату.

Из комнаты в коридор она возвращается с ярким халатом, переброшенным через руку. Феклу Михайловну трудно представить в какой-либо одежде, кроме как в серой до пят юбке, черном старушечьем фартуке и тусклой кофтенке, и яркая вещица кажется чужеродной даже на ее руке. Фекла Михайловна заглянула на общую кухню, не увидела там строгую Нину Владимировну, а в Лахове, мельтешившем около плиты, она никогда не чувствовала врага, и снова прошелестела к заветной двери. Прислушиваясь (голова чутко склонена набок), она стучит в дверь, стучит негромко, чтобы стук, не дай господь, не донесся до Нины Владимировны, но стучит сразу же настойчиво. За дверью тишина, Фекла, как дятел, облюбовавший кормовое дерево, продолжает стучать и стучать.

– Ну что нужно? – наконец спрашивает Марина, не снимая с двери крючка.

– Тебя нужно.

Марина больше не отвечает, затаилась за дверью. Фекла, приставив ладошку к уху и приоткрыв рот, прислушивается к тишине в Марининой комнате. И с упорством голодного дятла принимается стучать снова.

– Господи, – не выдержав, вздыхает Марина.

Фекла молчит и продолжает стучать.

Наконец дверь, сердито скрипнув, приотворяется, но не настолько, чтобы в нее можно было пройти.

– Что стучите? Нужно-то вам что? – Голос у Марины спокойный, только видно, что это спокойствие дается ей нелегко.

Фекла Михайловна мигает веками без ресниц, глядит заискивающе, морщит лицо, изображает улыбку.

– Посмотри, какой халат у меня.

– Потом посмотрю, – говорит Марина и спешит закрыть дверь.

– Да посмотри мой халат, – просит Фекла и сует руку с халатом в узкий притвор двери. Больше ей ничего не придумать и тогда, считай, не проникнуть в веселую маленькую комнату, и в ее голосе слышится отчаяние: – Посмотри!

«Каждый спасает себя от одиночества как может», – Лахов по давней газетной привычке мысленно составил фразу и сделал вид, что очень увлечен своими кухонными делами и ничего не видит и не слышит, хотя ему очень хотелось подойти к Фекле Михайловне, взять ее за оттопыренное ухо, увести в ее комнату и запереть на ключ. Но он чувствовал, что сделать это так же невозможно, как выбросить беспомощного щенка на мороз.

Добрый человек Марина.

– Ладно, – говорит она. – Ставьте чайник. Чай будем вместе пить. Да не стучите больше. Когда чайник закипит – тогда скажете.

– Да я счас. – У Феклы Михайловны дрожит голос и на глаза наворачиваются слезы благодарности. – Чай заварю. У меня стряпаное есть.

– Да не спешите вы слишком, – говорит Марина грубовато и уже совсем не сердясь, – а то налетите на угол, синяков себе наставите. Много ли вам надо.

– Ты моя голубушка… – шепчет Фекла. – Я столько настряпала. Мука хорошая. И тесто удалось. А ить-то кому?

Время подошло к обеду, и Лахов даже обрадовался, что теперь есть наконец-то, чем себя занять: надо искать дрова, гоношить костер, кипятить чай. Он достал из-под сиденья легкий, в брезентовом чехле топорик и решил сходить к берегу поискать дров или нарубить щепы от лежащего метрах в пятидесяти бревна. Лахов медленно прошел по берегу, тяжело увязая в песок, намытый прибоем, дров не нашел, кроме разбухшего от воды обломка доски. Он отбросил доску подальше на сухой берег, куда не могла достичь и штормовая волна, думая, что через день-другой доска подсохнет, и направился к примеченному бревну. Громадный сосновый балан, видно, крепко промок в байкальских прозрачных водах, пока штормовая осенняя волна не выбросила его далеко на берег. От воды и солнца балан потемнел, верхняя его болонь, ободранная той же волной от корья, зажелезнела, и с таким топориком, какой у Лахова, около бревна нечего было делать. По всему видно: по зарубкам, по царапинам на стволе – приходили сюда оптимисты со своими походными топориками, и, для очистки совести помахав над баланом этими топориками, уходили дальше. Были около этого полутораобхватного бревна и хозяйственные мужики, везущие в своих машинах необходимое почти на все случаи походной жизни. Приходили с двуручной пилой. И эти помаялись. Запиливали с одной стороны, вагами поворачивали бревно, снова запиливали и снова поворачивали. Помаялись, но все ж таки один кругляш, который уже ничего не стоило развалить топором, отгрызли. И теперь на этом довольно-таки свежем срезе четко видны годовые кольца и легко определялось, каким боком сосна стояла к югу и какой бок последним отогревался весной и первым начинал мерзнуть осенью. По годовым кольцам, по их ширине, хорошо было видно, какой год у дерева был сытым, кормным, а какой год пришлось пребывать в скудости. Лахов начал считать кольца-года, досчитал до восьмидесяти, сбился и бросил считать. Несколько полос были особенно узкими, и Лахов, прибросив, что дерево свалили три-четыре года назад, подумал, что эти года вполне могли прийти на давние годы его, Лахова, студенчество, годы тоже не очень кормные, и почувствовал к дереву нечто вроде симпатии. Он прислонился к его теплому и сухому боку и стал смотреть в море, где в блескучей синеве приметил черный шар, время от времени появляющийся на поверхности воды. С каждым своим новым появлением над водою шар приближался к берегу. Теряясь в догадках – что бы это могло быть? – Лахов решил дождаться, когда черную штуковину прибьет к берегу. Но шар исчез надолго, и Лахов даже подумал, что он его больше не увидит, как неподалеку от берега расступилась вода и показалась лоснящаяся голова нерпы. Лахов замер, боясь нечаянным движением испугать зверя. Он никогда не видел живой нерпы, и теперь – он знал это – ему просто повезло увидеть байкальского тюленя вот так близко, да еще в его родной стихии. Усатая нерпа осмотрела берег черными выпуклыми глазами и не спеша ушла под воду.