Reshetko - Chernovodie

Талинин еще немного полежал с закрытыми глазами, слушая монотонную капель умывальника, затем резко откинул серое солдатское одеяло и сел на постели, поеживаясь от бодрящей свежести. Быстро надел валенки, которые предусмотрительно поставил с вечера около кровати. Сделав короткую зарядку из одних и тех же упражнений: энергично развел несколько раз руки в стороны, затем раз пяток присев, – он подошел к печке и открыл задвижку.

С улицы доносился звонкий стук топора.

– Ефим, однако, дрова колет! – тихо проговорил комендант, укладывая сухие лучинки и дрова в печку. На мгновение задумавшись о чем-то своем, он отрешенно смотрел в открытую печь, следя за тем, как слабый огонек, цепляясь за неровные края обломанных лучинок, с каждой секундой разгораясь, набирал силу. Убедившись, что растопка дружно занялась, Талинин прикрыл дверку. Затем не торопясь, аккуратно заправил постель на кровати, натянул на себя армейские галифе, гимнастерку и обулся в хромовые офицерские сапоги. Осадив голенища, он довольно похлопал по ним ладонями и поднялся с табуретки. Налил воду в чайник из кадки, стоящей около входной двери, и поставил его на плиту. Капли воды, скатившиеся с почерневших боков чайника, с шипением разбежались по горячей плите. Не торопясь, умылся и, достав из нагрудного кармана гимнастерки расческу, тщательно причесал густые русые волосы, глядясь в осколок зеркала, закрепленный на стене выше умывальника. Причесываясь, он озорно подмигнул себе и довольно улыбнулся.

От улыбки на молодом, почти юношеском лице, на щеках появились легкомысленные ямочки. Талинин согнал улыбку, стараясь придать лицу суровое выражение.

Ефим Смуров, по крестьянской привычке, вставал с восходом солнца. Вот и сегодня он вышел из дома и, стоя на крыльце, с удовольствием вдохнул полной грудью весенний воздух. Затем спустился с крылечка на застекленевший от утреннего заморозка снег и остановился, слушая незатейливые, по-колдовски завораживающие трели скворцов.

В Сибири к скворцам всегда относились с каким-то трудно объяснимым благоговейным трепетом и стар и млад. Наверное, потому, что эти вороненые с просинью птицы первыми приносили на своих крыльях весну. В конце марта появлялись первые пернатые разведчики. Вся васюганская ребятня начинала ремонтировать старые и сбивать из досок или долбить из дуплянок новые скворечники. Хоть и наступало временное ненастье с прилетом первых скворцов, но упорный ребячий стук во дворах прогонял непогоду. И наступали солнечные апрельские деньки с легкими утренними заморозками.

Во дворе у Смурова висело два скворечника, установленных на высокие сосновые жерди. Задрав кверху бороду, Ефим с наслаждением слушал птичий концерт.

– Ишь, че вытворяют, стервецы! – не удержался он от похвалы, наблюдая, как изнемогали от песен пернатые певцы, припадая грудкой к крышке скворечника. Послушав короткое время скворцов, Ефим пересек двор и зашел в пригон. В лицо пахнуло навозом и парным молоком, недавно отелилась корова. Ефим потрепал свою кормилицу по спине:

– Че, Зорька, соскучилась по своему сыночку? Потерпи маленько, окрепнет Мартик – придет к тебе.

Корова шумно вздохнула, скосив черный блестящий глаз на хозяина.

Ефим выкинул из ясель объедки и положил в них навильник свежего душистого сена:

– Хрумкай, Зорька! – он почесал коровий бок и вышел из пригона. Затем направился в загон, где совсем недавно стояли его две лошади, а сейчас осталось только пяток овец; круторогий баран Борька шарахнулся в сторону, ударившись об изгородь, за ним беспорядочной гурьбой метнулись овцы. Ефим улыбнулся:

– Вот уж действительно – бараны! – он подкинул в кормушки свежего сена, постоял около пустых конских стойл и вышел из загона.

– Осподи, вот и все хозяйство! – с горечью пробурчал Ефим, подходя к куче березовых чурок.

Талинин отрезал горбушку подового хлеба, который пекла ему Серафима Смурова. Хлеб был мягкий, с блестящей черной корочкой; разодрал вяленого язя. Ободрав шкуру с вяленой рыбы, он с удовольствием впился зубами в светло-желтую, лоснящуюся от жира рыбью спинку. Язь был осеннего улова – жировой. У такого язя даже хвостовая часть светится, насквозь пропитанная жиром. Талинин медленно, с наслаждением жевал рыбье мясо, отщипывая от горбушки хлебную мякоть и машинально кидая ее в рот. В кружке, рядом на столе, стыл крепко заваренный чай. Он не любил горячий чай и ждал, пока тот остынет.

«Ты погляди, – мысленно рассуждал он. – И мука та же самая из одного мешка, а вот у одной хозяйки хлеб – мягкий, душистый; у другой – заклянет, словно камень. Начнешь жевать – растет во рту. (Раньше он перебрал несколько хозяек, пока не остановился на Серафиме Смуровой.) – Опять же взять рыбу, одна и та же… у Ефима во рту тает, у его брата язями хоть гвозди забивай!» – он взял кружку, отхлебнул маленький глоток, поморщился и отставил в сторону. Чай еще был горячий.