Reshetko - Chernovodie

Посреди своего участка, глубоко задумавшись, одиноко сидел Лаврентий. Да и дум, собственно, никаких не было, одна пустота. Гнетущая пустота завладела всем его существом. Она переполнила грудь и разлилась вокруг него непроницаемой стеной, отгораживая от остального мира, точно глухая тайга, которая окружала поселок. Не было впереди ни просвета, ни проблеска и никакой надежды… Пустота, точно безжалостный водоворот темного речного омута, засасывала в глубину обессиленную жертву. Не было сил у мужика сопротивляться охватившей его апатии. Никаких дум в голове, никаких забот за душой, а только одна, копившаяся все это время, усталость и физическая, и психическая. Физическая – полбеды, а что делать с психической?! Тут не проспишься – во сне не отдохнешь! Она, точно путы, вяжет по рукам и ногам, опустошает душу. Когда от безысходности опускаются руки – много не наработаешь! Если бы знать, если бы заглянуть наперед немного… Да и как заглянешь, если каждый Божий день во власти коменданта?

Лаврентий невольно сморщился от этой внезапно промелькнувшей мысли, и уже слышится ему мудрый дребезжащий голосок старика Христораднова: «Вы бригадиры, вы начальники здеся. Ох, и много от вас будет зависеть! Держитесь вместях, помогайте друг другу. Если передеретесь – не пережить вам зиму!» Этот голос словно разбудил Лаврентия. Он встрепенулся, огляделся осмысленным взглядом и тихо проговорил:

– Пережили, дед. Зиму-то пережили, а че дальше будет?!

Вокруг не покладая рук трудились спецпереселенцы, занимались привычным для себя делом: жгли костры, очищали свои огороды от сучьев и валежин, корчевали пни. Недалеко от него трудился Федот Ивашов с сыном Пашкой. Они выворачивали вагой из земли очередной пень. Рядом с ними уже ершились, сваленные в кучу, с десяток выкорчеванных пней.

«Однако, повезло Федоту на пни», – усмехнулся Лаврентий и вполголоса недовольно проворчал:

– Чего рассупонился… Строиться надо, землю копать… А ты – че делать?!

– Тять, ты че говоришь?

Лаврентий от неожиданности вздрогнул. Оглянувшись, он увидел дочь, которая тихо подошла сзади.

– Фу-у, ястри тя, напугала! От тебя, Танька, как от коменданта, нигде не спрячешься! – улыбнулся в бороду Лаврентий и осторожно обнял девчонку. – Просто так, Танька. Под нос себе бурчу. А надо не ворчать – строиться надо, землю копать, картошку садить… А то вишь, расселся, ровно кисейная барышня!

Танька внимательно посмотрела на отца:

– Тять, у нас свой дом будет?

– Будет, дочка, будет! – решительно проговорил Лаврентий, поднимаясь с валежины. – Если сидеть не будем… А будем сидеть – ничего не будет!

– Не-е, тять! – горячо возразила девчонка. – Сидеть – не будем. Я сучки убираю в кучу, мамка землю копает!

– Вы у меня молодцы! – улыбнулся Лаврентий.

… Все лето, вечерами и в воскресные дни, стучали топоры. Вдоль деревенской дороги, с обеих сторон, поднимались один за другим свежерубленые срубы. На раскопанном целике зеленела картофельная ботва, на грядках курчавилась молодая морковная поросль, лоснились на солнце бордовые свекольные листья…

Жизнь в васюганских поселениях продолжалась. По Нарымскому краю неторопливо брел 1932 год…