Reshetko - Chernovodie

– Иди, Афанасий; выдернем за тебя гумашку, не сумлевайся…

– Да я ничо! – недовольно проворчал Жучков и пошел к конюшне. Следом за ним направился и землемер.

Не успел еще Жамов приготовить бумажки для жребия, как поселковый мерин, завьюченный двумя мешками, неторопливо протопал мимо поселенцев. Жучков вел мерина за повод, следом, с рейкой на плече, шагал землемер. Перед тем как скрыться за бараками, землемер остановился и, повернувшись к жителям, снял шляпу и на прощание помахал ею. Затем, надев ее, скрылся вслед за вьючной лошадью.

Лаврентий вырвал лист из амбарной книги, затем свернул его пополам своими загрубелыми пальцами; разрыв получился косым и неровным. Он смущенно улыбнулся:

– Руки, как крюки, язви их! Уж больно тонкая штука!

Настя пришла ему на помощь, взяв из рук отца книгу. Когда все было готово, Лаврентий снял с головы шапку и сложил в нее бумажные катышки с написанными номерами. Они почти полностью заполнили вместительный малахай.

– Вот так деревня… Едва в шапку вместилась! – проговорил Лаврентий, перемешивая бумажные катышки. Затем связал завязками уши шапки и повесил ее на ближайший сучок молодой кедерки, случайно уцелевшей во время раскорчевки.

– Ну вот, граждане! – У Лаврентия слегка дрогнул голос. – Висит ваше богатство на суку! Подходи по одному – лови его за хвост!

Толпа ворохнулась, словно налетел на нее предгрозовой ветер, и снова напряженно застыла. Никто не мог насмелиться подойти первым и вытянуть свой номерок.

Николай Зеверов вдруг тряхнул своей рыжей головой, его голубые глаза озорно засветились, и он запел на мотив «Цыганка гадала…»:

– Шапка гадала. Шапка гадала и в руку дала!..

Люди, сбросив с себя оцепенение, зашевелились; послышались короткие реплики, матерки, нервные смешки. Федот Ивашов кивнул Николаю и прогудел в свою роскошную бороду:

– Раз шапка тебе наворожила, паря, иди и бери!

– А чо… и пойду! – осклабился Николай, шагнул к шапке и запустил в нее руку. Он так и стоял, перебирая туго скрученные бумажные катышки. На лбу у молодого мужика выступил пот, а он все не мог насмелиться вытащить свой жребий.

– Чего тянешь кота за хвост?! Тащи… – подбодрил его из толпы голос Степана Ивашова.

Николай глубоко вздохнул и, зажмурив глаза, вытащил бумажный катышек. Дрожащими от волнения пальцами развернул бумажку, глянул в нее и поднял над головой:

– Четвертый номер! – хрипловатым от волнения голосом проговорил Николай.

Настя записала в журнал фамилию жеребьевщика и его номер. Затем подняла голову и вопросительно посмотрела на толпу:

– Кто следующий?

Вперед выступил Прокопий Зеверов.

– Раз брательник вытащил свой номер, значит, и мне надо! – Мужик тяжело подошел к шапке и вытащил свой жребий. Развернув бумажку, он мельком глянул в нее и поднял над головой:

– Шестой номер!

– Разъязви их, имя и тут везет! Усадьбы рядом… Правду в народе говорят: «Богатому и черт в кашу валит», – не сдержалась от реплики язвительная Козленчиха.

– Ну и завидущая ты, бабка! – рассмеялся Николай. – Нашла богатых; все мы тут одинаковые! Это ты сейчас радоваться должна!

– Это чему я должна радоваться?

– Как чему! – дурачился Николай. – Твое богатство еще в шапке лежит, а моего уже там нет. И опять же тебе повезло; два участка уже к лесу заняты. Значит, в шапке осталось больше береговых! Соображаешь?..

Не зная, что ответить Николаю, старуха плюнула себе под ноги и, замолчав, демонстративно отвернулась от него.

… И стали подходить по одному к заветной шапке. С внутренним трепетом они доставали свой жребий, ясно понимая, что ничего больше в их жизни не изменится. И то чувство мнимой свободы, которая давала временная неустроенность в этой постылой жизни, безвозвратно покидала их. Они ясно осознали – возврата к прошлому не будет. Это не кошмарный сон, от которого можно, проснувшись, избавиться; вот и избавились… Крепче железных цепей привязали их к Васюгану.

Прошел еще один день. Далеко за рекой, на синеющую таежную кромку, которая обрамляла неоглядную васюганскую ливу, медленно опускалось багровое солнце. Было тихо. Только нарушая тишину, над речной гладью, косо расчерчивая вечернее небо, носилась стайка стрижей, оглашая окрестности простенькой цвиликающей песенкой, да плеснет иногда в прибрежном коряжнике какая-нибудь рыбина, или с грохотом обвалится кусок глинистого берега, подмытого рекой. И снова наступала первозданная тишина.