Reshetko - Chernovodie

«Для кого бежит, а для кого ползет», – с горечью подумал Лаврентий.

Поливанов обмакнул перо в чернильницу и посмотрел выжидательно на бригадира:

– Дак кого писать за реку?

Лаврентий перечислил людей и в свою очередь спросил:

– Ребятню не будешь записывать?

– Не буду, – не поднимая головы, Поливанов старательно скрипел пером. Кончив писать, он подозвал бригадира: – Иди, распишись под списком. Чтоб, значица, быть в ответе! Я за реку не пойду с людьми, обезножел совсем. Коленки скрипят – спасу нет! – завздыхал помощник коменданта.

Жамов надел шапку и подошел к столу:

– Где поставить?

Поливанов ткнул пальцем и подал ручку.

Лаврентий неловко взял загрубелыми пальцами тонкую ручку и поставил косой неровный крест.

– Ты осторожнее дави, сломаешь перо! – спохватился помощник коменданта.

Лаврентий смущенно улыбнулся и осторожно положил ручку на стол:

– Уж больно тонкая, ястри ее! В пальцах не чувствуется!..

– Тебе оглоблю в руки надо! – усмехнулся Поливанов, убирая ручку с книгой.

Когда бригадир появился в конюшне, Воронуха уже висела на вожжах, по исхудавшему крупу лошади волнами пробегала судорожная дрожь. Жамов погладил Воронуху по клочковатой, неряшливо сбившейся шерсти и, обращаясь к мужикам, проговорил:

– Пойдете седни на покос. Пока дорога не рухнула, надо по всем остожьям пройти и собрать вытаявшее сено. Спасать коней надо! – Продолжая машинально гладить лошадь, он повернулся к Жучкову: – Слышь, Афанасий, Сухова нет, а Поливанова я предупредил. Возьмите с собой ребятишек, которы постарше. Все лучше, чем в вонючем бараке сидеть. Пусть делом занимаются!

– Пусть занимаются, – поддакнул Жучков и продолжил: – День-то много длиннее стал; ходки две, поди, успеем сделать! – И вопросительно посмотрел на мужиков, толпящихся здесь же, в стойле.

– Все сено выцарапывайте из-под снега и гниль тоже! – наказывал бригадир.

– Ни клочка не оставим, дядя Лаврентий! – успокоил Жамова Николай Зеверов.

– Вот и хорошо! – проговорил довольный Жамов. – Только с выходом не задерживайтесь, – строго предупредил бригадир и пошел к выходу.

– Волокуши подправим и сразу тронемся! – крикнул вдогонку бригадиру Жучков.

Через некоторое время на реке, по сеновозной дороге, растянулась вереница людей. Дул сырой промозглый ветер. По низкому небу сплошной чередой плыли темные облака. Снег по краям дороги сильно осел. Унавоженная, она черной лентой перекинулась через реку, упираясь в оголенные прибрежные кусты.

Афанасий дышал полной грудью, чувствуя, как сырой весенний воздух поднимал ему настроение, подпитывал жизнеутверждающей силой. Он любил пасмурные весенние дни. Они обладали для Жучкова необъяснимой притягательностью. Тут было все – и радость встречи с весенними полевыми работами, и радость ожидания погожих солнечных дней. И наоборот – ведренные дни всегда вызывали у него чувство настороженности и тревожного ожидания. За солнечными, жаркими днями неизбежно наступали пасмурные, и, как всегда или почти всегда в крестьянской жизни, они были не ко времени.

Отвечая своим собственным мыслям, Афанасий буркнул себе под нос:

– Вот так и живем, язви его!.. Ждем все хорошего! А хорошее, вот оно – рядом, а рукой не дотянешься!

Афанасий внимательно, словно в первый раз, огляделся кругом и почти простонал:

– Осподи, богатство какое кругом: леса – стройся не хочу, покосы – держи скотину, сколько силов хватит, водищи кругом, а рыбы, рыбы… Жить бы и жить, дак нет – опять в крепость загнали! – и с надеждой, с какой-то наивной детской верой, обращаясь не то к себе, не то к своим попутчикам, закончил: – Можить, дождемся воли, можить, дадут жить… А?

Эх ты, русский мужик, русский мужик! Загнали тебя – хуже некуда, а ты все равно ждешь хорошее, надеешься на вольную жизнь. Радует тебя и весенний влажный воздух, и таежная глухомань. Оставшись, хоть на короткое время, сам с собой, забываешь и каторжный труд, и тайгу, которая держит тебя крепче любых тюремных стен. И видишь ты уже не стены тюремные, а богатство, которое окружает тебя со всех сторон. Нет… Не убить тебя, Россия! Будешь жить ты вечно, пока живут на твоей земле вот такие простые мужики, как Афанасий Жучков и как Лаврентий Жамов! А сколько их, Жамовых и Жучковых, по России!..

– Жди, дядя Афанасий, и воли, и богатства! Дадут – потом догонят и еще поддадут! – усмехнулся Кужелев Иван и махнул рукой: – Пусть горит оно синим пламенем – такая воля и такое богатство, от которых скотина дохнет, да и мы тоже!