Reshetko - Chernovodie

Жамов похлопал ладонью по теплой шершавой коре поваленного дерева и, как уже совсем решенное дело, буднично закончил:

– В воскресенье будем покойников хоронить! Совсем нехорошо получается… Солнце с каждым днем все выше и выше! Развезет скоро все!

И бригадир поднялся с лежащего дерева.

Глава 30

Наконец закончился март и наступили первые апрельские дни. Потянуло теплом, по осевшему небу поползли рыхлые, черные с проседью облака, из которых попеременно сыпались то снежная крупа, то мелкий холодный дождь. Незаметно осели снежные сугробы. Деревья весело топтались на пятачках земли, вытаявшей у основания стволов. Синицы, ютившиеся всю зиму около жилого поселка, смолкли, и в тайге по утрам задорно посвистывали бурундуки, да звонко разносилась далеко вокруг дробь токующих дятлов.

Афанасий Жучков медленно брел по раскисшей весенней дороге вдоль бараков. Было пасмурно и сыро. Снег по обочинам дороги потемнел, насквозь пропитанный водой. Казалось, неведомая сила сдавила ее с боков и выдавила вверх; неровная, щербатая, она высилась среди осевшего по сторонам снега.

– Ну и время, язви его, – бурчал себе под нос Жучков. – Ни обочь пройти, ни по дороге! – продолжал ворчать мужик. – Не дорога, а хребет старого мерина!

Скотный двор поставили осенью на краю поселка. Это была добротно срубленная из толстых бревен конюшня, перекрытая временной крышей, засыпанная толстым слоем земли. Перед конюшней выгорожен обширный загон. Афанасий приоткрыл ворота, пересек загон и задержался перед входом в конюшню, оглядывая привычный двор. Заходить вовнутрь совсем не хотелось. Корма закончились, а до зелени еще далеко. Жучков оперся спиной о дверной косяк, снял шапку и глубоко вдохнул сырой апрельский воздух. Его лицо передернула мучительная гримаса, которая мгновенно исчезла в зарослях неряшливой бороды. Две лошади уже пали, а из оставшихся только Воронуха еще держалась на ногах; остальные – подвешены на веревках. Афанасий глухо проговорил тихим голосом:

– Вот таки, паря, дела; если не найдем корма – передохнут и остальные!

Конюх замолчал, окидывая взглядом просторный загон и посеревшие от сырости бараки, затем матюкнулся про себя и тихо пробурчал под нос:

– За реку надо – на покосы! Снег осел – можить, че-нибудь и вытаяло. Хотя бы гнилого сена немного собрать.

Афанасий толкнул дверь ногой и вошел в конюшню. В сумрачном помещении не было слышно ни беспокойного конского всхрапывания, ни аппетитного хрумканья душистого сена, ни нетерпеливого перестука подков при появлении конюха. Вместо обычного запаха, густого и теплого, замешанного на конском поте и навозе, пахнуло в лицо нежилой затхлостью, от которой невольно зарождался в груди леденящий холодок. Пусто, холодно и тихо в конюшне, где едва теплилась жизнь.

В крайнем стойле, рядом с входом, висел на веревках мерин. Старая лошадь безучастно положила тяжелую мосластую голову на обгрызенную ясельную жердь. Афанасий постоял около стойла и медленно пошел вдоль прохода, низко опустив голову. Чувство неосознанной вины при виде голодных обессиленных животных мучительно терзало мужика.

«Господи, – думал он. – Мы мучаемся, а они, бессловесные твари, за что?..»

Афанасий остановился около предпоследнего стойла, где висел на веревках жеребец. Вся мужская сила и стать лошади была съедена без остатка безжалостным голодом. Рядом с ним, в соседнем стойле, находилась Воронуха. Еще совсем недавно крепкая и строптивая кобылица тоже истощала, но ее еще держали мосластые ноги. Она каждый раз встречала конюха тихим ржанием. Афанасий подолгу задерживался около своей любимицы, оглаживая ее лоснящийся круп, и подкидывал в кормушку побольше душистого сена. Но корма закончились, и сегодня Афанасий не услышал призывного ржания. Он с тревогой шагнул к стойлу, где была Воронуха; кобыла лежала на полу.

Жучков выдернул жердь, загораживающий вход, и вошел в стойло. Лошадь приподняла голову навстречу конюху и бессильно опустила ее на землю. Афанасий опустился на колени рядом с кобылицей. Он гладил свою любимицу по клочковато-топорщащейся шерсти и тихо приговаривал:

– Воронуха, Воронуха… и ты легла! А ведь ты была моя надежа!

«Надежа» приподняла голову и снова бессильно опустила ее на землю. Конюх глубоко вздохнул и тяжело поднялся с земли, бурча вполголоса:

– Поднимать кобылу надо, иначе околеет. Пойду за мужиками, покуда не ушли на раскорчевку.

Чертыхаясь и запинаясь на неровностях подтаявшей дороги, Афанасий побрел к бараку. Он раздраженно ворчал: