Reshetko - Chernovodie

Настя задумчиво следила за полетом гаснущих в воздухе искр. Гудящее пламя, сноп искр, исчезающих высоко в небе, вдруг напомнили Насте родную деревню – гулянье на Масленицу. Она вспомнила… как, заложив в кошовки сытых коней, со свистом, с гармонями, с частушками молодежь устраивала бега из конца в конец по длинной деревенской улице. Главное веселье наступало вечером, когда на Иртыше разжигали костры из соломы. Вся деревня собиралась на берегу. Ребятня с визгом носилась вокруг костров. Молодые парни и девки катались на санях с речного крутояра. Полупьяные мужики и бабы толпились на горе, подзадоривая молодых. И какой-нибудь лихой парень (часто таковым был Иван Кужелев), насадив полные сани-розвальни разнаряженных девок, неожиданно направлял их на костер. Молодки с визгом сыпались из саней на снег, тут же вскакивали, поспешно оправляя на себе сбившиеся юбки и сарафаны. Остальные, не успев выпрыгнуть, с криком закрывали лица рукавами. А сани, разметав жарко горевшую солому, останавливались на льду, оставляя позади себя восторженный рев ребятишек и тучи искр, столбом взметнувшиеся в небо.

Настя улыбалась, а из глаз у нее бежали слезы. В голове у молодой женщины тупо и напряженно билась мысль: «Господи, зачем!.. Кому надо было поломать налаженную жизнь! – и тут впервые после смерти новорожденного сына почти с облегчением подумала: – Может, и лучше, что Котька умер, не будет мучиться!..»

Испугавшись своих богопротивных мыслей, она мучительно прошептала:

– Господи, прости меня, грешную! – И с укором: – Ты же видишь жизнь нашу… и не то подумаешь!

Чем сильнее и явственней обозначалась в природе весна, тем суетливей и беспокойней становился Лаврентий. Нередко, взлохматив и без того неухоженную бороду, он задирал голову вверх и подолгу смотрел на голубое небо, слушая задиристые трели дятлов и беспокойное теньканье синиц. Вот и сейчас, бросив на короткое время работу, Лаврентий жадно нюхал воздух, в котором ясно чувствовалась будоражащая весенняя сырость.

– Погода-то, язви ее!

Глаза у мужика затуманились. Хоть и гнал постоянно от себя мысли Лаврентий, а все равно был он думами там, в родной деревне Лисьем Мысу… Бродил под навесом, проверял плуг, гладя ладонью отполированный до зеркального блеска лемех, пробовал на крепость зубья в бороне и, как с живыми, разговаривал:

– Отходит землица, отходит. Скоро за работу…

Затем заходил на скотный двор. В лицо пахнуло привычным запахом теплого навоза и крепким духом конского пота. Перестав хрумкать овсом, лошади поднимали головы, настороженно косили блестящим глазом за хозяином. Он заходил к своим любимцам, ласково трепал им холки, проверял в кормушках овес. Скоро, совсем скоро начнутся полевые работы. Великая радость и тяжкий крестьянский труд.

…И как всегда не прекращал свой бесконечный спор со Спирькой Хвостовым. «Как был ты, Спирька, забулдыгой, таким и останешься! Ни тебе и никакой власти не уровнять пальцы на руке…» – А в сознании все звучал противный, скрипучий голос: «Не-ет, вре-ешь! Подровняет власть, всех подровняет!..»

Работавший невдалеке от Лаврентия Федот Ивашов отпустил ручку пилы и стряхнул опилки с бороды:

– Ты че там бурчишь и руками машешь, бригадир?

Жамов повернулся к соседу и виновато улыбнулся:

– Да так, че-то деревня вспомнилась! – он обвел глазами вокруг себя и снова повторил: – Погода-то какая, язви ее! – помолчал и добавил: – Прямо жить охота!

– Да-а, жизня наша, мать ее за ногу… себе не позавидуешь, ни врагу не пожелаешь! – Федот нагнулся и, взявшись за ручку пилы, с остервенением дернул на себя, так что у напарника, сына Степана, от неожиданности она вылетела из рук.

– Ты полегше, тятя! – проговорил сын, ловя вибрирующую ручку.

Вернувшийся к действительности Лаврентий, внимательно осматривал раскорчеванную поляну, торчащие из-под снега громадные пни, а в голову все чаще и чаще приходил рассказ зятя, про то как он видел во время охоты обширную гарь. Этот рассказ крепко запал в душу Лаврентия. Он нет-нет да ворачивался к нему и снова рассуждал, убеждая самого себя:

– Ну дак че, что километров двадцать… Зато раскорчевка хорошая. Все легше, чем пуп рвать, корчуя живую тайгу; опять же земля мягше – супесь, а не то что здесь – голимая глина. У нас в деревне заимки и подальше были. Взять того же Александра Щетинина… Па-адумаешь, двадцать! – Захваченный беспокоящей его мыслью, Лаврентий нетерпеливо проговорил:

– Пойду к Ивану, еще потолкую нащет энтого дела, заодно гляну, как там Настя!