Reshetko - Chernovodie

Николай потянулся в голову постели и достал давно молчавшую гармонь. Поудобнее приладив инструмент на коленях, он растянул меха, наклонил к ним голову и легонько пробежался пальцами по клавишам. Гармонь тяжело вздохнула и заплакала, запричитала переливчатыми голосами. Николай прислушался к неторопливо льющимся звукам и стал тихонько подпевать:

То не ветер ветку клонит Не дубравушка шумит. То мое, мое сердечко стонет, Как осенний лист дрожит.

Лаврентий поднял голову, прислушиваясь к жалобным всхлипам гармоники. Лицо его окаменело, пальцы, крепко вцепившиеся в край топчана, побелели.

«Ведь и правда передохнут, язви их… и я вместе с ними! А может, и лучше… – бессвязно пульсировали в голове отрывочные мысли. – Оттащат в общую кучу под березы, и пусть мыши грызут! – Лаврентия даже передернуло всего от омерзения. – Ну уж, хрен вам, не дождетесь!..»

Набычившись, он встал с топчана, оглядывая сумрачный барак, который в растерянности замер, не зная, кого слушать, то ли причитания Татьяны, то ли стенания переливчатой гармони.

– Нет, врешь, падла! – заросший бородатый мужик вдруг топнул ногой.

От неожиданного вскрика барак настороженно замер.

– Врешь, падла! – уже громче грозился мужик. Он поднял голову и зло крикнул в барак: – Чего затихли, чего затихли, мать вашу… Заумирали, язви вас… Подохнуть никогда не поздно! – Он снова топнул ногой, прихлопнул ладошами и неожиданно запел хриплым грубым голосом:

Эх, пить будем и гулять будем. Смерть придет – помирать будем!

Лаврентий неловко бухал пимами в земляной пол, хлопал в ладоши.

Обитатели барака растерянно притихли.

Жамов продолжал топтаться около печки, отрывочно бросая слова в барачную сутемень:

– Вы че думаете, Лаврентий умом тронулся? Нет, не тронулся! – Он на короткое время приостановился и посмотрел на гармониста. – А ну, Колька, давай че-нибудь веселенькое… Слышь – давай!

Растерянно затихшая гармонь робко подала голос, потом звуки ее стали постепенно набирать силу. И вот уже разухабистая мелодия разорвала вонючее чрево затхлого барака. И залилась, заговорила гармонь серебристыми голосами:

Распроклятый ты камаринский мужик, Заголив штаны, по улице бежит. Он бежит…

Залихватский, задиристый мотив бился в тесном полуподземелье, будоражил людей. Они поднимали тяжелые головы от слежавшихся подушек. А камаринский – разудалый и развеселый мужичонка – все гулял по нарам, крепко пристукивая опухшими ногами в набитый земляной пол. Послышались возгласы, постепенно вонючая утроба барака заполнилась сплошным гомоном, прорезаемым громкими криками, которые постепенно перерастали в истерический хохот и плач.

Барак хохотал, барак плакал.

Федот Ивашов, задрав кудлатую бороду к потолку, ощерив рот, неожиданно тонким голосом стал выкрикивать в такт визжащей гармошки.

Пашка Ивашов, младший сын Федота, сидевший среди подростков около Натальи, поднял голову:

– Во, тятя дает!.. – с испуганным изумлением проговорил он.

Наталья Борщева, судорожно прижав к себе Жамову Таньку и пятилетнюю Настеньку, бессвязно твердила побелевшими губами:

– Осподи… Осподи… Че деется с людьми, че деется!

Захваченная всеобщей истерией, Мария Глушакова бессмысленно улыбалась, громко била ладонью по жестяному боку пустого ведра.

Прокопий Зеверов, весь заросший рыжим волосом, сжался на топчане. В его голубеньких глазках бился безотчетный животный страх.

Лаврентий точно провалился в глубокую и темную пучину омута. Он неуклюже топтался около печки, бил себя ладонями по бокам, пока, не запнувшись о кучу дров, не завалился на землю. Чертыхаясь, Лаврентий медленно поднялся с земли и точно вынырнул из омута. Пораженный, он некоторое время оглядывал барак. Затем с недоумением посмотрел на гармониста. Николай, склонив голову к ярким мехам, яростно рвал гармошку. Спокойный голос Жамова среди истерического барачного гомона, словно ушат холодной воды, подействовал на окружающих.

Николай поднял голову, тряхнул рыжими волосами и резким движением сжал меха гармони. Резко взвизгнув, гармонь смолкла. Гармонист осмысленным взглядом посмотрел на Жамова, растерянно улыбнулся и грустно проговорил:

– Так, дядя Лаврентий, и с ума недолго сойти! – Николай бережно поставил гармонь в голову постели.

– Некогда с ума сходить… Давай сначала Ивана унесем на погост.

В обрушившейся тишине бился в сумраке одинокий женский голос…

Поздно вечером около входа в барак стояли две маленькие фигурки. Их окружала плотная темень, накрывшая черным крылом тайгу и поселок. Над головой с тихим шелестом сверкали крупные звезды.