Reshetko - Chernovodie

Наталья Борщева, работавшая вместе с Жамовыми, стала окапывать деревянным пихлом намеченный к валке ствол дерева. Окопав вокруг дерева глубокую траншею, Наталья воткнула лопату в сугроб. Поправляя сбившиеся волосы под платок, она задрала голову, оглядывая громадный кедр.

– Ну и махина, язви ее! – не удержалась от восклицания женщина.

– Да уж, постаралась, выбрала! – Иван оценивающе приглядывался к толстенному стволу. – Пожалуй, полотна пилы не хватит!

– А че себя обманывать, все равно валить… Дак лучше с утра, на свежую силу! – ответила Борщиха. – За нас все равно никто валить не будет!

– Это уж точно! – хмыкнул Иван.

Настя, стоявшая в сторонке, встрепенулась:

– Тетка Наталья, дай мне пилу, попробую пилить.

Борщиха посмотрела на Настю и покачала головой:

– Не рановато ли, девка? Лучше сучья иди обрубай да жги на костре.

– Ниче, я привычная! – успокоила себя, да и напарницу Настя. – Че, мне теперь всю жизнь болеть?! Так, пожалуй, и мужик разлюбит! – Настя потянулась за пилой.

Иван ходил вокруг ствола, прикидывая, с какой стороны делать запил. Было трудно понять: дерево стояло прямо, как свечка. Иван чертыхнулся:

– Зажмет, и пилу не вытащишь! – он окликнул работающего невдалеке Жамова. – Дядя Лаврентий, глянь, куда она клонится, тебе издали виднее!

Жамов из-под руки посмотрел на дерево:

– Вроде на поселок смотрит, и ветерок туда же тянет!

Иван наметил топором неглубокую зарубку и повернулся к жене:

– Ну че, Настя, с Богом!..

Пила никак не хотела запиливаться. Острые зубья ее беспомощно скользили по льдисто-промороженной болони. Иван поминал и черта, и бога, мать… прижимал свободной рукой, направляя полотно пилы. Наконец, прорезав верхний промороженный слой, зубья пилы впились в податливую древесную мякоть.

Монотонно и сочно вжикала пила. На снегу по обе стороны дерева росла теплая горка розоватых опилок. Мах вперед, мах назад, затем снова вперед… Все труднее становится дышать. Горячий воздух распирал грудь. Настя широко раскрыла рот, но воздуха не хватало. Приглушенно, точно сквозь воду, до ее сознания доходили посторонние звуки и возгласы работавших вокруг людей.

– Берегись… Куда прешь, раззява… – Треск сучьев. Глухие, тяжкие удары о землю падающих деревьев. Настя с трудом воспринимала посторонние звуки и еще с большим трудом протягивала пилу.

Наталья обрубала сучья у ранее сваленного дерева. Она видела, с каким трудом давалась работа еще не совсем оправившейся после болезни молодой женщине.

– Рановато еще! – буркнула под нос Наталья и врубила топор в ствол дерева. Иван тоже видел, как тяжело пилила жена, как кровь отлила от землистых щек; на лице блестели только глаза.

Рез становился все глубже и глубже. Наконец Иван остановился и сказал:

– Передохни, Настя, я пока подрублю! – выдернув пилу из запила, он прислонил ее к стволу и взял в руки топор.

Настя облегченно перевела дух и тяжело оперлась рукой о шершавый ствол дерева. Она залюбовалась ловкими и точными движениями мужа. Со стороны казалось, что не человек, а топор сам управлял – куда и с какой силой ударить. С легким шорохом падали на снег изжелта-сочные щепки. Остро запахло смолой.

Наконец Иван отложил топор, зачистил рукавицей заруб от мелких щепок и довольно крякнул:

– Как у Аннушки…

Подошла Борщиха и с грубоватой бесцеремонностью взяла из Настиных рук отполированную до блеска ручку пилы:

– Дай-кось сюда, девка! – и тоном, не допускающим возражения, закончила: – Иди лучше сучки обрубай да разный хлам на костре сжигай!

Настя смущенно улыбнулась и, пытаясь возразить, потянулась к пиле. Наталья решительно отстранила молодую женщину, добродушно приговаривая:

– И-и, милая, еще наробишься. Во-он они, родимые, стоят. Хватит этого добра и на мой, и на твой век! – Борщиха улыбнулась и широко повела рукой вокруг себя.

– Правда, Настя, – поддержал напарницу Иван.

Настя уступила место Борщевой и направилась к поваленному дереву. Тридцатиметровая пихта, опираясь ветвями о снег, приподняла вершину, точно просила пощады у людей. Настя подошла к дереву. Ослабевшие пальцы женщины с трудом удерживали топорище; оно, как живое, вырывалось из рук. Настя упорно била топором; сучья с треском отлетали от ствола, и хлыст все ниже осаживался в сугроб.

На раскорчеванной деляне дымились, жарко потрескивая, многочисленные костры. Обрубщица, старательно уложив несколько толстых веток вместе, приподняла их за один конец и волоком потащила по снегу к ближайшему костру. Заледеневшая хвоя легко скользила по крепкому насту. Закрываясь от жара рукой, Настя по одной ветке бросала их в костер. Хвоя, мгновенно свернувшись, вспыхивала. Клуб дыма и пламени с гулом и треском вздымался вверх. Затем пламя также мгновенно опадало, только высоко в небе вились прогорающие искры, оседая черной сажей вокруг костра.