Елена Кисель - Аид. Любимец судьбы

– Я ставлю на небо.

– Я ставлю на море.

– Я…

« Ты понял, маленький Кронид?»

«Да. Кажется, я начинаю понимать».

– Что застыл? Бей как бог!

– Не могу.

– Почему?!

– Солнце.

22 Грайи – три сестры-богини, олицетворяющие старость.

На троих имели один глаз и один зуб.

161

…едва открыв глаза, я упал и забился в агонии. Меня

вырвали из привычного мира, утопили в красках и запахах, а она осталась там, за плечами – выпестовавшая меня…

Тьма.

Тень колонны подмигнула – передала весточку от

давней няньки. От той, разноцветной, из отцовской утробы:

«А я никуда от тебя и не уходила!» Тени лежали близко – от

кувшинов, от колонн, от стен…

От деревьев в саду Олимпа, от самого Олимпа, от

людей, в неосвещенных углах, в запертых комнатах, в под-

валах… дотянуться и взять!

Мрак из углов и закутков – в мой клинок. Тьма, кото-

рую помню по утробе отца, – в мой клинок. Ночные тени, и

берег Амсанкта, и блаженная полутьма подземного мира – в

мой клинок…

Ко мне, к той частице, которая со дня освобождения

страстно ненавидит солнечный свет, сплетни о том, что

Аид Мрачный приносит с собой темноту всюду, куда ни

пойдет…

Мрак в глазах. Мрак – глаза.

Мрак – все и во всем, захочу – и стану новым его от-

тенком…

Это он – не я. Это он – и я…

Не уходить от удара, а быть сразу повсюду, как тьма,

даже когда есть солнечный свет – она здесь, свет – лишь

отсутствие тьмы, лгут те, кто говорит иначе, Эреб и Нюкта

родились раньше света и дня23…

– Бей как…

Меч ушел вперед, не дожидаясь приказа руки – сгуст-

ком тьмы.

Сотрясся Олимп от столкновения лезвия и булавы.

Нет – от столкновения взглядов!

23 В греческой мифологии Эфир-Свет и Гемера-День

произошли от Эреба и Нюкты

162

Сущностей!

Тряхнуло еще раз – ударила мощь по мощи, сила по

силе, золотистая бронза – по меди…

Три! Четыре!

Хищный оскал сам собой ложится на лицо.

Еще!

Упоительный танец на грани боли.

Солнце больше не смеет обжигать кожу: устраши-

лось, подалось подальше в небеса.

Еще!

В карих, расширившихся глазах Черногривого –

недоумение, будто он видит совсем не того, кого ожидал.

Плевать – еще!

Два оружия разлетелись в пыль, не выдержав заклю-

ченной в них мощи.

Медленно, нехотя схлынуло ощущение силы и… связи .

Посейдон таращился на остатки булавы в своей ладо-

ни. Лицо у Черногривого пунцовело ярче маков, из которых

Гипнос приготавливает свой сонный настой.

– Ну… – вытиснул он из груди. Подумал и добавил, –

ты… – еще подумал и закончил: – даешь.

И вдруг откинул голову и захохотал. Смеялся всем

телом: ртом, растрепанными, стоящими дыбом волосами,

раздувающимися боками, мощной грудью…

Плиты ходуном ходили под ногами от этого хохота, а

может, от того, что Посейдону из-за моей спины негромко и

радостно вторила Ананка.

– Да ты ж… а говорил все: не могу, не могу… Ну, как

же… И булава – вдребезги! Ну, пошли, брата порадуем –

кажись, еще один лавагет нашелся. Тьфу ты, опять у тебя

морда мрачная? Пошли, выпьем, что ли, брат?

Нимфочка, которая осмелилась наблюдать за нашим

боем, удостоилась игривой улыбки Жеребца и с мнимой

скромностью потупила глазки.

163

– Да что ты все… Сделай лицо повеселее, а то ведь Ата

во дворце, такого на века придумают! Не рад, что ли?

Я промолчал. И не отозвался на вопрос Судьбы – тот

же, что и у брата:

«Разве ты не рад, маленький Кронид?»

Радости не было.

Было стыдно.

Я бездарно дрался.

* * *

– Хорошо, – сказал Зевс, когда мой удар сбросил его в

пропасть.

Младший сам был виноват. В последнее время ему

лучше всего думалось именно над пропастью, к которой вел

коридор прямо от мегарона. Пройди в узкую дверь, проша-

гай длинным, темным, ничем не украшенным коридором

– и вот тебе площадка между небом и бездной. Вытесанная

из скалы – отросток от костей Олимпа. Десять шагов в ши-

рину, двенадцать – в длину. И никаких перил.

На этой площадке кроноборец и решил меня испы-

тать: «Говорите, научился бить по-божественному? А ну-ка, где моя лабрисса…»

Лабриссе повезло остаться на площадке: славное оружие

выдержало мой удар. А Зевс, когда понял, что сейчас грохнется

в бездну, первым делом отбросил секиру подальше от края.

И ухнул вниз с довольной ухмылкой.

Из пропасти брат вернулся крупным сизым голубем: