Andrew - o c24ec28d571a6d65

перестелил постель. «Дать опиума? – шепнул он. Жена покачала головой и попросила:

«Пусть уже…, священник. Время. Платье только…, то».

Он открыл сундук и на мгновение замер, держа в руках платье болотно-зеленого шелка.

Запахло лавандой.

«Девятнадцать лет прошло, - подумал Джон. «Да, тогда ведь тоже была осень. Октябрь. У

нее волосы, как сухая листва – играли, искрились на солнце. Я вернулся, а она стояла на

балконе и плакала. А потом вздохнула и сказала: «Не надо, синьор, делать этого из

жалости». Двадцать шесть ей было, а мне – год до пятидесяти. Господи, а потом, на вот этой

же кровати..., - он на мгновение прижал к губам нежный шелк, и стал одевать жену.

«Как похудела, - подумал Джон, зашнуровывая корсет. «А тогда ведь она даже платья не

успела снять. И мы лежали потом на ковре, у камина, пили вино прямо из бутылки и

смеялись».

Он погладил большой алмаз на золотой цепочке, что висел у нее на шее, - его старый

подарок, и сказал, целуя жену: «Я сейчас».

Выходя из опочивальни, причастивший Веронику священник тихо сказал: «Все готово, ваша

светлость. Плиту сняли. Как только..., - он помолчал, - то дайте знать, я пришлю людей с

носилками и саваном.

«Могильщиков», - подумал Джон, и вслух сказал: «Спасибо, святой отец».

Маленький Джон открыл дверь опочивальни и застыл – отец лежал, обнимая мать, устроив

голову у нее на плече, и его лицо – обычно жесткое, казавшееся молодым, было усталым и

потускневшим.

Мальчик тихонько подошел к огромной кровати, и, сев на пол, приложил к губам руку матери

– так и не отпустив ее, пока в комнату не стал заползать стылый, ноябрьский рассвет, пока

рука эта не стала холодна, как лед.

Плита была поднята у южной стены церкви Сан-Поло. Пронзительный, сухой, морозный

ветер бил по ногам. Тело Вероники, укутанное в саван, лежало на простых носилках.

Rеquiem ætеrnam dona eis Dоmine; et lux perpеtua luceat eis. Requiescant in pace. Amen, -

услышал Джон голос священника и, перекрестившись, отозвался: «Аминь».

-А почему так? – шепотом спросил сын, глядя на то, как могильщики ставят плиту на место.

- Так принято, - устало ответил Джон. «Да и мама так хотела, ее в этой церкви крестили, вся

родня ее вокруг тут лежит. В Венеции редко кого хоронят иначе – только дожей».

- А как приходить на могилу тогда? – застывшими губами спросил сын.

Джон окинул взглядом черепичные крыши домов, толкающихся на кампо Сан-Поло голубей,

внезапный, нежный свет из-за низких туч, и ответил: «Вот такой это город, сынок. Даже после

смерти ты остаешься его частью».

- Маме тут будет хорошо, - внезапно проговорил подросток, и, наклонившись, прикоснулся к

истоптанному, серому камню.

- Пойдем, хоть поспим, - вздохнул отец. «Меня вечером ждет дож, он уже прислал письмо с

соболезнованиями. Но это важный обед, перенести нельзя. Тем более, мы уж скоро и

собираться начнем».

- А что с комнатами станет? – спросил сын, глядя на резной балкон палаццо.

-Будем сюда приезжать, - Джон мягко подтолкнул сына ко входу. «Это ведь и твой родной

город».

Когда они уже сидели у камина, дож Паскуале вдруг сказал, глядя на траурную повязку, что

выделялась на белом рукаве рубашки Джона: «Мне очень, очень жаль, ваша светлость.

Ваша жена ведь была англичанкой, как я понимаю?».

- Да, - вздохнул Джон. «Но у вас в Венеции отличные врачи, сами знаете, поэтому я ее сюда

привез. Что ж, - мужчина перекрестился,- упокой ее Господь в обители своей и дай ей узреть

врата рая»

- Аминь, - набожно отозвался Чиконья. «Кстати о Боге, ваша светлость, - вы слышали такое

имя – Джордано Бруно?»

- Что-то припоминаю, - нахмурился Джон. «Еретик, кажется, философ?»

- Именно, - дож потянулся за какой-то бумагой. «Во владениях Его Святейшества этого

самого Бруно давно ждет костер, но, очевидно, он считает, что здесь, в Республике, мы не

будем обращать внимания на его высказывания».

- А что, разве он здесь? – Джон поднял бровь и налил себе еще вина. «Отменный букет, -

похвалил он.

- Это мне покойный папа Григорий подарил, - ответил дож. «Ему лет десять уже. Так вот,

ваша светлость, к нам поступил донос на Бруно – вы представляете, какая наглость! Он не

просто явился в город, но еще и обучает математике старшего сына семьи Мочениго. Знаете

о них?

- Ну, кто же не знает, - рассмеялся Джон. «По-моему, несколько дожей были Мочениго?»

- Четверо, - подтвердил Паскуале. «Алвизе был последним, лет двадцать пять назад. Так