Andrew - o c24ec28d571a6d65

подвала.

-Вот же раскричался, сука – выругался стрелец, отмыкая дверь. Из-за нее несся низкий,

страдальческий рев.

Второй, держа наготове пищаль, поднимая свечу, прошел за товарищем, и, едва успев

удивленно, обиженно крикнуть: «Что…, - сполз на пол. Первый, поскользнувшись на луже

разлитых прямо у двери нечистот, хрипел – Матвей, наступив коленом на грудь, кинжалом

перепиливал его горло. Виллем наклонился и одним ударом тяжелых кандалов разбил

второму стрельцу голову.

- Вот и все, - Матвей пошарил за поясом убитого, и, найдя большие, покрытые ржавчиной

ключи, сказал адмиралу: «Руки давай».

- Шпага, пистолет, - Виллем забрал оружие у трупов и выпрямился. «Очень хорошо».

- Это сабля, - поправил его Матвей, и добавил: «В общем, одно и то же».

Адмирал снял со стрельцов кафтаны. «Я в нем утону, - проговорил Вельяминов,

рассматривая одежду, - а на тебе и два таких не сойдутся».

- Это для другого дела, - Виллем усмехнулся, - если мы тут палить начнем, весь город

сбежится. Я так в свое время испанцев убивал, ну, на суше еще гулял когда.

- Боролся за свободу своей страны, - наставительно заметил Матвей.

- Можно и так сказать, - согласился адмирал, и они, сбросив трупы в дальнем углу подвала,

замкнув дверь, стали подниматься наверх.

- Наконец-то тихо стало, - начальник караула блаженно зевнул и потянулся еще за одним

пряником. Глаза сидевшего напротив стрельца расширились, и начальник еще успел

увидеть, как протянувшаяся сзади рука одним движением, - сабля только блеснула серым

металлом, - сносит ему голову.

Начальник потянулся за пищалью, но Виллем, заткнув ему рот кафтаном, прижав мужчину к

скамье, выстрелил ему в ухо. Фонтан крови забрызгал все вокруг и Матвей грустно сказал:

«Пряников теперь нам не поесть».

Адмирал глянул в жбан с квасом и рассмеялся: «Туда вроде не попало. А ты, я смотрю,

мастерски с саблей этой управляешься».

Матвей отпил, вытер рот и сказал: «Батюшка мой покойный научил. Тут нам точно не надо

сидеть, неровен, час, еще появится кто. Пошли-ка, адмирал, я тут конюшню старую видел

неподалеку, до завтрашнего вечера перележим, а там решать будем».

- А если их тут нет уже? – забеспокоился Виллем.

- Вот, сразу видно, что ты не православный, - хмыкнул Матвей и помрачнел. «Им сначала

моего сына похоронить надо».

Виллем, молча, положил руку на его плечо, и они постояли так – одно мгновение.

Князь Шуйский посмотрел на девушку, что мялась, скромно опустив голову, посреди палат, и

подумал: «В мать, конечно, маленькая, какая. Но вроде все при ней. И молода – плеть ей

покажешь, так будет свое место знать».

Борис Федорович Годунов, - посаженый отец, размеренно, скучным голосом, читал рядную

запись. Лиза вдруг вскинула глаза, и, Шуйский, улыбнувшись краем губ, отвел от нее взгляд.

Марфа Федоровна – тонкая, хрупкая, в черном плате, - так и осталась в дверях. «Вы уж не

обессудьте, бояре, что детки мои младшие в горницах, - сказала она нежным голосом, -

уезжает сестра их, они сбираться помогают».

- Ну что вы, Марфа Федоровна, - Годунов свернул большой, изукрашенный печатями лист

бумаги, - конечно. «Ну, Василий Иванович, - усмехнулся, глава Регентского Совета, - целуй

княгиню-то свою, как отцами нашими заведено.

- Троицкой седмицей вас и повенчаем, сначала только наследника престола, упокой Господь

душу его, - Борис Федорович перекрестился, - земле предадим, да Марфа Федоровна с

государыней ангельский чин примут, готово уже все.

Шуйский, поднявшись, подошел к Лизавете, - он был много выше девушки. Он, взяв ее за

белый, мягкий подбородок, поцеловал – глубоко. «Губы, какие податливые, - подумал князь.

«Значит, и на ложе покорная будет, как и полагается».

- Спасибо, Борис Федорович, - отпустив Лизу, сказал князь. «Жену ты мне на славу

подобрал». Девушка только часто дышала, комкая в руках кружевной платок.

- Это ты боярыню Вельяминову благодари, что дочь хорошую вырастила, - кивнул Годунов в

сторону Марфы.

Та посмотрела на жесткое, обрамленное черной бородой лицо Шуйского и сказала: «Сие,

князь, честь для меня великая – дочь в жены такому человеку отдать. Был бы жив отец ее

покойный, - Марфа перекрестилась, - тоже бы порадовался».

Князю на мгновение почудилось, что в больших глазах боярыни играет, переливается

усмешка, - будто солнечный зайчик гуляет по зеленой, глубокой воде.

Марфа перекрестила дочь, уже у возка, и неслышно шепнула ей: «Как на одном месте