User - o bdf4013bc3250c39

он сейчас и переживал, значит, действительно крепко зацепила его эта

женщина, случайно встреченная им вчера?… позавчера?.. у пивного киоска.

«Зачем тогда надо было про жизнь свою мне рассказывать? – ворошил он в

душе обиду. – Про любовь свою, про отца-алкоголика. Про турецкие связи

свои, будь они неладны!»

«Все, что я забыть не смогла, забыть пора, только почему-то мне хочется

помнить», - так искренне и проникновенно переживала певица, что Добряков

вслед своим чувствам вторил: «Так еще никто не шутил, как я и он…»

- Шутила? – вдруг вымолвил он, скрежеща зубами и плача от обиды. –

Шуточки любите, Зинаида Николаевна?.. – и, рванув дверцу холодильника,

откупорил следующую бутылку и стал пить прямо из горлышко. Пиво на этот

раз показалось горьким и противным, но он знал, что только оно способно

сейчас облегчить его страдания. Утирая кухонным полотенцем слезы и

жалобно поскуливая, он подошел к стене и что есть силы ударил лбом в

оклеенный дешевыми обоями бетон. В голове загудело, тупым спазмом

отозвалась в висках боль, но странным образом это ему помогло: кривясь и

постанывая, он сел за стол и немного отвлекся от переживаний.

202

Успокоился, закурил, вытер остатки слез рукой. Вспомнилась мать и ее слова

выпившему отцу: «Это ведь не ты, Павел, плачешь. Это алкоголь в тебе

плачет».

«И во мне, видать, тоже? - удивился он. – Странная, однако штука –

наследственность. Другие вон, когда нажрутся, мебель крушат или родных

гоняют. А мы с отцом, выходит, плачем…»

Он открыл еще одну поллитру, плеснул в стакан и, прошептав: «Бог тебе

судия, Зинаида Николаевна», - залпом выпил.

После этого была еще одна бутылка, потом еще одна. Прослушанная раз

десять за утро кассета сама докрутилась до конца и остановилась с

негромким резким щелчком. Добряков его уже не слышал, так как мирно

посапывал на толстом кухонном паласе, успев притянуть на себя старый

продырявленный плед, подаренный матерью давным-давно - еще на первую

его свадьбу.

В такие пьяные часы – часы позднего утра – ему всегда спалось хорошо,

спокойно и крепко. Ни один сон не тревожил затуманенные мозги, ни один

шум с улицы не коснулся придавленного тяжелой ладонью уха. Дыхание его

было ровным, он лишь слабо посапывал и причмокивал губами, пустив на

грудь тонкую полоску вязкой слюны. Это его сопение никогда в такие часы

не переходило в тяжелый, изможденный храп, каким всегда отличались

ранние утренние пробуждения, ужасные и мучительные.

Обычно для такого сна – немного освежающего, слегка бодрящего – ему

требовалось часа три. Просыпаясь, он всегда подсознательно чувствовал, что

все, вполне можно остановиться, прекратить пить. Но понимая это умом,

никак не желал сообразовать с этой мыслью свое дальнейшее поведение и

всякий раз малодушно пасовал при виде бутылки пива, а если ее не

оказывалось перед глазами, чувствовал себя неуютно, на душе словно что-то

свербело, ворочалось и требовало успокоения. Успокоение, разумеется, было

203

только одно – в выпивке. И он наспех одевался, выбегал к пивному киоску, и

все повторялось по заведенному.

В это утро ему, однако, не выпало даже и трех положенных часов. Минут

пять он боролся с каким-то грохотом, вклинивающимся в его

пробуждающееся сознание, пытался одолеть помеху и снова уснуть,

натягивал на ухо плед и сквозь сон неловко бормотал пересохшими губами.

Одолеть шум не получилось, и громко выругавшись, Добряков скинул с себя

плед, сел на полу и прислушался.

Колотили во входную дверь квартиры. Стучали, видимо, кулаком и так

сильно, что гудел пол на кухне.

«Это не она», - зачем-то мелькнула мысль. Добряков вскочил и, запинаясь

после сна, проковылял в прихожую. Как раз в это время раздалась очередная

серия ударов, и он раздраженно выматерился в полный голос:

- Мать твою! Хорош долбить-то! Щас открою.

Он повернул вертушку дверного замка, потянул на себя дверь, готовясь

высказать нежданному гостю по полной, но от неожиданности замер с

раскрытым ртом. На пороге стоял Рюмин и широко улыбался гнилозубым

ртом. За его спиной жалась незнакомая Добрякову еще молодая бабенка –

низенькая, невзрачная, тощая, какая-то прозрачно-бестелесная, словно

скрученная из папиросной бумаги. И как папиросная бумага, бабенка гнулась, похрустывала сухими ручонками, казалось, что вот-вот переломится