User - i dfee46a8588517f8

Что же представлял собой этот «прелестный Жеваха», кото­рый так понравился Александре Федоровне? Вот как описывает его Шавельский: «Князек он был захудалый; университетский диплом не совсем гармонировал с его общим развитием; дело­витостью он совсем не отличался. Внешний вид князя: несимпа­тичное лицо, сиплый голос, голова редькой — тоже был не в его пользу». Когда умер Питирим, повествует далее протопресвитер, находившийся при нем Жевахов обокрал покойника: взял двое или трое золотых часов и 18 тыс. руб. николаевских денег, зашитых у Питирима в рясе. «И такие грязные субъекты,— восклицал автор,— попадали чуть ли не в кормчие российского церковного корабля!..» «О! Гнусная персона»,— писал он в дру­гом месте 301 .

Но лучше всего Жевахова характеризует сам Жевахов. «Князек», по выражению Шавельского, ко всему прочему был весьма честолюбив и решил увековечить свое имя, издав в эми­грации обширные воспоминания. Эти мемуары — чудовищная смесь невежества, претенциозности и лживости.

Свои воспоминания Жевахов начинает с рассказа о том, как он ознакомился с докладом некоего полковника О., в кото­ром тот сообщал, как к нему явился во сне святитель Иоасаф (которого Жевахов считал родоначальником рода Жеваховых) и объявил ему, что спасти страну могут две иконы: Владимир-

ской божьей матери в Белгороде и Песчаный образ богоматери в с. Пески около г. Изюма. Эти иконы надо провезти по фрон­там, и они покроют войска «своим омофором от нападений вражеских». Князь пробил все препятствия, в том числе и Ша- вельского, якобы заявившего, что некогда заниматься пустяками, разными снами, и лично привез обе иконы в ставку. Пока свя­тыни находились там, утверждал Жевахов, были только победы, а когда увезли, началось отступление по всему фронту (иконы находились в ставке с 4 октября по 15 декабря 1915 г., т. е. тог­да, когда фронт стабилизировался) 30 8. «То, что другими относи­лось к области фантазии и мистицизма,— писал Жевахов,— то для меня являлось реальной действительностью. Участие в моем назначении св. Иоасафа казалось мне до того очевидным, что я не мог пройти мимо этого факта и заявил обер-прокурору Н. П. Раеву, что прежде вступления своего в должность считаю обязательным для себя поехать к святителю (речь идет о мощах св. Иоасафа.— А. А.) в Белгород за благословением» 30 9.

Среди «лучших людей», по мнению князя, едва ли не первый был Питирим. Но больше всего восторгов вызывала в нем Алек­сандра Федоровна. «Я видел, что только одна императрица от­дает себе ясный отчет в том, что происходит в действитель­ности, что ее проницательный ум и обостренное страданием чутье знают выходы из тупика и что императрица могла бы спасти Россию, если бы к ее голосу прислушивались и не отож­дествляли этого голоса с голосом Распутина». Опубликованная переписка царской четы подтвердила, что для такого отождеств­ления нет никаких оснований. Кстати, царица, по утверждению автора, говорила «на превосходном русском языке без малей­шего даже акцента иностранки» 0.

Ахиллесовой пятой в воспоминаниях Жевахова является, несомненно, Распутин, и не только потому, что даже Жевахов не мог полностью отрицать связь «старца» с царицей, но и по­тому, что в его назначении Распутин принимал самое деятель­ное участие. Рассказывая подробно о всех перипетиях, связан­ных с назначением Жевахова, в которые и он внес свой вклад, Белецкий писал: «Назначение князя успокоило и Распутина, ко­торый знал о пожелании князя, относился к нему хорошо и в его прохождении в св. синод видел возможность иметь там своего человека» 31

Жевахов, конечно, полностью отрицает какую-либо причаст­ность «старца» к своему назначению, а роль последнего при дворе объясняет как часть заговора «интернационала». «Распу­тин,— с неподражаемым апломбом писал князь,— в момент своего появления в Петербурге, а может быть и раньше, попал в сети агентов интернационала, которые желали использовать полуграмотного мужика, имевшего славу праведника, для своих революционных целей» 312. Вот так. Ни много ни мало.

Всех благоглупостей князя просто не перечислить. По его мнению, не только Дума являлась преступным скопищем рево-

люционеров, но и во всех министерствах было «уже 90 процен­тов революционеров, поддерживаемых Думой и прессой, бороть­ся с которыми можно было только пулеметами» 313. Не было границ и самодовольству князя. «Думские речи не производят на нас, стоящих у власти, ровно никакого впечатления»,— пи­сал он 3 декабря 1916 г. некоему А. В. Стороженко в Киев 314. Чувства Шавельского легко понять, когда читаешь такие откро­вения.