Память сердца

Но духоносные старцы были уже ветхими и один за другим начали покидать земное поприще, а подрастающее поколение ещё не успело созреть настолько, чтобы восполнять эти утраты.

Смертью отца Алипия, в 1975 году, завершился очень значительный период в жизни монастыря. Этот воин Христов, пробиваясь сквозь общие для всех в то время препоны, сумел возродить к жизни не только храмы и стены обители, но и вдохнуть истинно Божий Дух во многих людей. Он умел вызвать к жизни где-то глубоко и потаённо тлеющие искры веры.

С уходом отца Алипия началась в монастыре видимая смена поколений. Очень, очень скоро вслед за ним пошли в вечные обители те, кто составлял духовное ядро монастыря. Земной ангел и небесный человек архимандрит Афиноген (в схиме Агапий); схиархимандрит Пимен-пустынножитель, 31 год подвизавшийся на горах Кавказа, с сияющим неземным светом ликом и юношеским чистым тенором, до последнего дыхания славящий Господа; архимандрит Иероним, согревающий простотой, искренностью и любовью. И многие, многие другие, те, кто скорбями приобрёл в жизни многостороннюю опытность и как похвалу опытности – страх Божий, дарующий благодать и вразумление на всё, от малого до великого.

На этом воспоминания отца Иоанна заканчивались.

Но жизнь продолжалась. Мы видели то, что он делал, и слышали то, что он говорил.

С приходом в монастырь нового наместника и нового поколения желающих «вкусить жития монашеского», мир начал вторгаться в монастырскую жизнь и теснить её и изнутри, и извне.

Внешнее давление от власть предержащих опять принимал на себя наместник. Внутреннее же нестроение и дух мира несли с собой вновь приходящие послушники, а их было большинство. Батюшка, в то время ставший братским духовником, только грустно покачивал головой: «Кого мир народил, тем и Бог наградил». Не прошедшие жизненных испытаний трудом и скорбями, изнеженные мирскими соблазнами и вольностями, они высоко ценили свой «подвиг» – уход из мира. Многие, за редким исключением, не понимали, что сделали только первый шаг к иноческой жизни и надо начинать внимательно учиться и усердно трудиться. Внешне твёрдо и непреклонно осудившие мирское прошлое, по внутреннему своему состоянию они оставались малодушными пред необходимостью самоотречения и пред всякой скорбью и теснотой.

Не начав ещё быть и послушниками, они уже осуждали и монашество. Батюшка скорбел. Сам приняв Промысл Божий единственным путеводителем по жизни, глубоко прочувствовав, что всё Богом посылаемое или попускаемое неизменно призвано вести человека ко спасению, он говорил об этом и всем к нему приходящим. Он являл эту свою никем и ничем непоколебимую веру во всех обстоятельствах жизни монастырской. Он неизменно хранил мирность помыслов и ровность настроений. А верность заветам Христа, основанная на подлинной христианской любви и к правым, и к виноватым, была очевидна для всех.

Отец Иоанн постоянно напоминал своим духовным чадам, что начальствующие, как золото, испытываются в горниле, а мы с вами, как серебро. Но среднее поколение, заставшее ещё монахов старой школы и невольно делая сравнение, не приняло нового молодого наместника, не прошедшего монашеского искуса, возжелало самостоятельности и ушло на приходы.

Вера же и верность молодых послушников испытывалась необходимостью самоотречения, и часто, очень часто страсти, вскормленные на распутиях жизни, побеждали и гнали их вспять за стены монастыря. Животворный страх Божий, созидающий жизнь, уступил страху человеческому, а с ним ожило человекоугодие и лукавство. Трудно приходилось начальствующим и не менее трудно и скорбно послушникам. Мирской бунтарский дух не давал главе подклониться под иго послушания. А батюшка, зря в корень всего происходящего, говорил: «Любви совсем не осталось в мире. Любовь – мать, а благодарность – её дитя. Вот и благодарности тоже нет». И сколько раз он лил слёзы над головами отступивших от своей первой любви к Богу и монашеству. Сломленный своеволием и самомнением монах тоже скорбно вздыхал, но изменить ничего не мог, не хотел. Батюшка же в очередной и последний раз давал уходящему назидание любовью: «Вот ты шесть лет топтал эту землю, политую слезами и освящённую молитвами праведников и кровью преподномученика Корнилия. Всего ты достиг и никакой благодарности ни Матери Божией, ни праведникам, ни архиерею, который тебя рукополагал, ни другим. Пришёл ты через Царские врата, а уходишь через хозяйственный двор. Зачем?» И горький вздох во след выдавал глубину батюшкиных переживаний: «А ведь ты мне был вручён».