Антихрист

Добро сплошь сущностно, оно есть во всей полноте явленное «да» миру. Но оно быстро насыщает человека, награждая его особого рода духовной сытостью, к которой он никогда не готов и от которой отстраняется, чуя в сытости опасность. В Добре нет «сюжета», интриги, финальной тайны, «изюминки нет», как говорил Федя Протасов в «Живом трупе» Л. Толстого. Добро простодушно свидетельствует о себе в формах заведенного порядка, бесхитростно, как рассвет и как дождь. Добро не воспринимается как многомерный феномен, — и в этом состоит незадача падшего сознания, приученного к гносеологическому интриганству в пространстве «антиномий рассудка», к познавательному авантюризму. В Зле есть порыв к новому, следовательно, к будущему, в него облекается воля к истории. Добро внеисторично, оно в вечном плане бытия. И в этом его беда: к Добру не оказывается добрых дорог. Дорога святости (стяжания Духа Святого как цели христианской жизни) закрыта для обычного человека, это путь подвижников и бегство из истории.

Философ мог просить государя простить убийц Александра II, но Серафим Саровский не заступился за приговоренных декабристов, потому что скорее всего и не слышал о них, как не слышал о Пушкине.

Чтобы человек был спасен и чтобы злое в мире перекрывалось творческим деланием добра, человеку дан выбор и диалектика движения к Добру дорогами Зла. Антихрист есть отрицательный гений Зла и исторически оформленная активность. Сатана и Антихрист различены как онтологическое и историческое. История в аспекте Антихриста — это картина исторической жизни в ее внутренних катастрофах, переломах, точках приложения силы злокозненных торможений, изломов, шага, рывка — словом, всей геометрии следов движения и ударов исторической пружины, хода «крота истории» и шкивов deus ex machina. Если Христос, пастыри и апостолы, святые подвижники и пророки суть «соль» земли, освящающие ее благодатную природу предстательством высшему Добру, то Антихрист — это лечебный «яд» истории, прививка Зла и орудие Божьего Гнева· Божьим попустительством вошел Антихрист в историческое пространство. Выброс человека в мир времени, т. е. истории, есть акция разгневанного Божества. Не здесь ли берет свое начало терапевтическое и профилактическое начало, положенные в основу странной мифологемы «Страх Божий»? В нем — урок «истинной премудрости» (Иов. 28, 28; Притч. 1,7; 9, 10), «служения» Богу (1 Цар. 12, 14), «почитания» (4 Цар. 17, 36) и «благоговения» (Неем. 1, 11). Но главное — в этом словосочетании запечатлелся ветхий завет Добра: «Страх Господень — ненавидеть Зло» (Притч. 8, 13). На страхе Божьем основал себя уже не чисто эмотивный, как в Ветхом Завете, а логический принцип различения того, что так похоже в сплошь лукавом мире знаков, но столь противоположно по сути: ангел и аггел, Люцифер–Денница и Звезда Утренняя (Откр. 2, 28; 22, 16; 2 Петр. 1, 19). Диавол, Сатана, Вельзевул, Аваддон, бесы и злые духи сохранились в демоническом пантеоне Нового Завета и органично вписались во вражьи легионы нечистой силы славянского мифа. Связанная с ними нитями инспиративно преемственного Зла, фигура Антихриста представила нечто новое. Как и Сатана, он «мироправитель тьмы века сего» (Еф. 6,12); как и диавол, он «дух, действующий в сынах противления» (Еф. 2,2); как и Аваддон, он «человекоубийца искони» (Ин. 8, 44) и, как все они, суть отступник и отец лжи. Новизна его в том, что он человек и что с ним можно бороться человеческими средствами разоблачения. Он лжемессия и опознается по признакам лжеправедной риторики. Он весь в словах, как рыба в чешуе. Как только благовестительной роли Христа противопоставил ось лжеприоритетное слово Антихриста, борьба с последним стала делом культуры. Исторический долг христианина превратился в риторическую задачу: узнай врага по речам его. Евреям эта задача оказалась непосильной. Христос был принят за лжемессию, чтобы могла состояться Голгофа и крестное искупление маловерных. Евреи не спасли Христа, но спасли христианство. Вечный урок Голгофы так и не стал историческим: ложь убедительнее правды, лжемессия обаятельнее праведника, приоритетное слово истины пасует перед нарядной риторикой очередного благодетеля человечества.

Человек истории погружен в мир фикций. Основные параметры его социального бытия глубоко релятивизированы. Антихрист и есть 20 символ исторической фиктивности. Безличный, он кроит лицо мира. Не имеющий наследства, он владеет миром. Лишенный перспективы, он обещает вечное царствие равенства на земле. Фикция события, он инициирует историческую событийность. Бесчеловечный, угождает человеку. Принципиально бессистемный, строит программы благоденствия. Обреченный, воплощает Судьбу. Он живая фигура релятивного, становящегося через свое отрицание и внутреннее саморазличение мира. Антихрист — фигура перехода, динамического момента ее самодвижения и самоотрицания, фигура смерти процесса, провокация разрушения. Как и Сатана, он может строить только мимикрии порядка, отрицая готовые устройства бытия. Злая радость разрушения не может быть его радостью; «свою» пищу для эмоций он черпает внутри похищенной телесности, оставляя ей состояния тоски, уныния и грусти, даже отчаяния (точно определенные православием как наиболее греховные и чреватые распадением «я»).