Антихрист

Визионерская метаисторическая философия Андреева строит свою реальность в пространстве инобытийных слоев: там происходит то, что Блок вслед за Ницше назвал «вечными переменами»: могущественные демоны Зла и предстоятели Света сходятся в поединке за целостность истории и культуры. Как и Федотов, Андреев считал, что культурная память человечества не кончается за гранью здешнего бытия, но переходит за пределы века сего, получая метафизические воплощения в формах чистых смыслов. Антихрист в «Розе Мира» — прежде всего культурофоб и ненавистник творческих инициаций Духа Святого. Его темная гениальная одаренность создает на земле мир ложных ценностей — к радости приученного к самообману человеческого сознания. Однако в конце времен духовный Собор исторических культур образует Розу Мира, промыслительное зодчество Божьего Космоса будет завершено, и Антихрист прекратит свое квазисуществование.

Ниже мы попытаемся обобщить представления об Антихристе в русской традиции. Слово «Антихрист» будет употребляться (1) как имя мифологического персонажа (противник Христа и человек — медиум темных сил); (2) как имя злой субстанции мира (в раскольничьей традиции: «духовный Антихрист»); (3) как суммарное обозначение той демонической реальности, которая стоит за именами: черт, сатана, Люцифер, дьявол. Князь Тьмы, Вельзевул, Самаэль, Бегемот, Абраксас, Воланд и другими этого ряда. Поскольку противник Христа (Антихрист) и оппонент Бога (сатана, Люцифер) при всем различии своих природ функционально равноправны {человек–Антихрист есть античеловек и не совсем человек; антиангел Люцифер — противобог, но его власть ограничена как раз полнотой его протеста), не слишком рискованным шагом будет сближение этих ипостасей зла. Попробуем уяснить их место в национальной картине мира.

Рождение мифологемы «внутреннего («духовного) Антихриста» было первой попыткой понять его структурно. Но рядом с народившимся знанием о субстанциированном Антихристе достаточно быстро вырастает другое — и тоже «духовное» — представление о внутреннем пространстве «я», в которое может вселиться маленький антихрист. Это пространство загордившегося самосознания, эгоистически отторженное от «другого». Разбилось зеркало, и осколок попал в глаз. Известная притча рассказывает нам о «я», раздробившемся на несводимые точки зрения; скепсис и неверие, отчаяние и нигилизм становится его уделом. Утрата целостного «я» есть утрата лица и его благодатной возможности стать ликом (как и положено было в промыслительной судьбе человека богоподобного существа). Лицо обращается в маску, сквозь которую смотрит на мир растерянное и морально ослепшее «я».

Триада «лик — лицо — личина» подробно обсуждалась в русской этической мысли, когда она ставила (особенно энергично в неокантианской традиции: А. Введенский, И. Лапшин) проблемы «я» и «другой», «чужое «я», «я» и «ты» и т. п. (Н. Бердяев, Н. Лосский, П. Флоренский, Л. Карсавин, С. Франк). Сквозь зеркальный осколок и внешний мир видится зеркально, причем или в прямом смысле (как в рассказе–притче А. Платонова девочка, по изъяну внутреннего зрения, отвратительное принимает за прекрасное и сторонится доброго), или в смысле как бы двойного переворачивания подлинных ценностей. На путях зла возможен этот хитрый двойной перевертыш картины мира: она приводится к искомой целостности, но в «обращенном» (не устраняющем исконную зеркальность) виде. Мимикрия Добра становится от этого еще более убедительной. Зло, повернутое вокруг своей оси, показывает не Добро, а иную сторону все того же Зла. У Зла нет «доброй» изнанки, оно само — «обратно» заповеданному Космосу смыслу, «из–вращено» «из» него. Зло можно представить в виде прихотливо изогнутой плоскости одномерного мира, этической ленты Мёбиуса. Зло обречено на одномерную, безнадежно плоскую топологию, — тем капризнее его конфигурации в планах бытия. Лишенное «своего» вечного места в бытии, Зло может только онтологически паразитировать и эксплуатировать Добро, копировать его в формах мнимости. Зло есть онтологическая эпидемия бытия, она таится в патологических извивах и перехлестах мировой плоти.

Но Зло нуждается в действователях — убежденно свободных агентах. Агентура вербуется путем гносеологической интриги; ее прообразом стал диалог Змия Эдемского с Евой. История с яблоком рассказывает о рождении страсти познания. Искушение человека, которому так хочется броситься в бездну под ногами, — это искушение гнозисом (см. анализ трех искушений в статье Н. Бердяева «Великий Инквизитор»). В знании не просто «много печали»; оно не утоляет, в нем таятся смерть, ложное богоподобие как шаг к ней и гносеологический суицид. Ева по отношению к Адаму выступает как Антихрист–провокатор с посулом готового знания, смертоносного для совершенных существ Эдема. Недаром так богата вариантами демоническая репутация Первой Евы, Лилит, ставшей, согласно Талмуду, матерью Аримана (духа уничтожения и катастрофы), а также женой Самаэля (отождествленного в иудейской традиции с сатаной), который в тексте, называемом «О происхождении мира», подан в атрибутах противобога. В «Розе Мира» Д. Андреева Лилит — Антихрист в женском виде и мать последнего Антихриста.