Эмманюэль Роблес - На городских холмах

Я словно наяву видел ее взволнованное лицо, ее красивую волнующуюся грудь. Может быть, она даже прижала руку к горлу, как бы унимая мучительную тревогу.

Заботливая супруга! Как она боится за жизнь своего мужа!.. И как это днем я сдержался и выслушал ее до конца? Выслушал все, даже сказочку о рабочих, уезжавших на работы во Францию! Об их радостных письмах!

В эту минуту передо мной вырос Фернандес.

— Привет! — бросил он.

Улыбаясь, он сел за мой столик, и от улыбки на его впалых щеках появились две глубокие, похожие на скобки, морщины.

— Как дела?

Я вяло ответил:

— Помаленьку.

— Лицо у тебя поджило. А глаз еще того… Но это скоро пройдет…

Он был сердечен, приветлив, и его желтые блестящие глаза изучали меня доброжелательно и с еле заметной насмешкой.

— Ну как, ничего не разузнал новенького о тех, кто напал на тебя?

Мне захотелось ответить ему, что их хозяин недавно стрелял в меня из револьвера. Но я только усмехнулся и отрицательно мотнул головой.

— Дядюшку своего еще не видел?

— Времени не было.

— Давай сейчас сходим к нему вместе! Согласен?

— Согласен.

Фернандес наклонился к тарелке и с отвращением посмотрел на рагу, которое мне только что подали.

— Не слишком шикарно, а?

— Наплевать.

— Больше ничего нет. Все идет Роммелю: картошка, мясо, помидоры… Отправляют целыми машинами. Через Тебессу и Габес, это мне известно. А свежие овощи перебрасывают на самолетах… на трехмоторных «юнкерсах» из дюраля.

Я утвердительно кивнул головой. Фернандес говорил оживленно. Вся эта история возмущала его.

— А финики? У нас уж и фиников не осталось, так ведь? Здесь… Все идет этой шпане из Африканского корпуса да плюмажным хлюстам Муссолини…

Я не прерывал его. Все это мне было отлично известно и без него. Но ему просто не хотелось начинать в ресторане тот разговор, ради которого он встретился со мной.

Стоило мне поднять глаза, и в зеркале напротив я мог видеть Монику. Мне показалось, что она выглядит еще печальнее, чем обычно, но я уже этому не удивлялся. Мне захотелось посоветовать ей подкрасить губы и слегка — щеки. Самую малость, чтобы не выглядеть бледной и, больной.

Фернандес все говорил и говорил… Наступление Роммеля беспокоило его.

— Если они возьмут Александрию, каналу капут! А потом, старина…

Он широко развел руками, чтобы показать необъятность катастрофы.

— Подумать только, а? Стоило бы Вейгану двинуться…

Я снова взглянул на Монику. Может быть, с моей стороны было ошибкой не ответить на ее доверие, не помочь ей. Но как Андре мог узнать ее алжирский адрес? Этот вопрос неожиданно возник передо мной, впился в меня, словно этакая тонкая змейка с маленькими колючими глазками и острым жалом.

— Если ты поел, идем, — заторопился Фернандес.

Он был уже на ногах и нетерпеливо разминал в тарелке окурок сигареты. Чтобы подбодрить его, я сказал:

— Дядя поздно засиживается в лавке.

Прежде чем уйти, я подошел к Монике и отдал ей талоны за ужин.

— До скорого, — кивнула Моника.

— Угу.

Я присоединился к Фернандесу, который нетерпеливо топтался на тротуаре. Я чувствовал себя таким усталым, словно все мои кости были налиты свинцом. Чтобы окончательно успокоить моего спутника, я сказал:

— Идир всегда закрывает лавку около десяти или одиннадцати. Так что не бойся, мы застанем его на месте.

— А как ты думаешь, он согласится?

— Откуда мне знать.

И торопливо добавил:

— Мне бы хотелось, чтоб он согласился.

Фернандес быстро взглянул на меня.

Но мне и в самом деле хотелось, чтоб Идир согласился. Я вспомнил, что сам предложил свои услуги в качестве проводника, если дядя откажется. И теперь это огорчало меня. Я не хотел покидать Алжир, не хотел уезжать из Алжира, уезжать от Альмаро…

Четверг, девять часов вечера.

Мой дядя всегда упрекал меня за то, что я плохой мусульманин, что я совсем не верующий. Сам он был очень набожным человеком и в 1935 году даже совершил паломничество.

Когда мы вошли в лавку, дядя сидел на прилавке и готовил чай на мангале, огонек в котором блестел, словно большой налившийся кровью глаз.

Дядя мой — очень худой, загорелый, с лицом, сплошь изрезанным морщинами, с большим горбатым носом и колючими глазами — носил полукруглую бородку на марокканский манер. Его иссохшие руки казались кусками дерева.

Он не знал французского, а Фернандес почти не говорил по-арабски, и поэтому мне пришлось быть переводчиком.