Эмманюэль Роблес - На городских холмах

Я стоял как раз перед зеркалом. Пригладил волосы. Мне видна была и мадам Альмаро — она покусывала губы. Улыбнувшись, я спросил:

— А он не сказал, что спустит с меня шкуру?

— Ну что ты!

Можно было подумать, что я сказал что-то неприличное. Тогда я спросил преувеличенно вежливым тоном:

— Однако он, кажется, намерен прекратить эти «ребяческие штучки», как вы изволите выражаться, пустив в ход револьвер?

Она с негодованием резко дернула головой, словно сочла мой вопрос слишком дурацким.

Хотелось курить. Я догадывался, что моя гостья скоро уйдет, а главное еще не сказано. В голову пришла мысль, доставившая мне жгучее и глубокое удовлетворение: я был уверен — Альмаро боится меня, я внушаю ему страх, он опасается мести. Не подослал ли он ко мне свою жену, чтобы выведать мои намерения? А может быть, она искренна и предприняла этот шаг без ведома мужа? Впрочем, все это неважно. Я понял: Альмаро, зная о грозившей ему опасности, во что бы то ни стало постарается избавиться от меня. И для него это не составит труда. Ему ничего не стоит упрятать кого-нибудь в тюрьму или в концлагерь. Достаточно обвинить человека в том, что тот слушает радиопередачи из Лондона.

Однако я слегка наклонился к мадам Альмаро и сказал (на этот раз без улыбки):

— И вас послал ко мне не муж? Нет? И это правда?

Она не возмутилась и утомленно ответила:

— Ну, конечно, правда. Ты что, с ума сошел? О, ты его не знаешь! И откуда ты взял, что он послал меня? Ты же сам прекрасно понимаешь: если ему понадобится, он отправит тебя в лагерь. И поверь мне, он это мигом устроит.

— Верю, верю, — торопливо и иронически подтвердил я.

Эта верная супруга боится за своего мужа! Поэтому-то она и пришла припугнуть меня.

Но мой тон уколол ее. Разозлившись, она тоже подалась вперед, черты ее лица стали жестче.

— Я пришла потому, что ты еще сопляк. И в память твоей матери! И потому, что хочу предостеречь тебя. Поубавь свой пыл! Те, что платят тебе, подвергают тебя большому риску.

В комнате повисло напряженное, сковывающее молчание.

(Какая-то вещица на костюме мадам Альмаро все время притягивала мой взгляд. Это была золотая брошь. Она поблескивала.)

Молчание становилось нестерпимым. С усилием пытаясь придать больше весу своим словам, я выговорил:

— Мне никто не платит.

— Однако тебя поймали, когда ты сдирал плакаты моего мужа! — живо возразила она (и ее красивая грудь всколыхнулась).

— А я не хочу, чтобы мои земляки работали на немцев!

Вдруг я вспомнил, что именно эта фраза так возмутила Альмаро. И я повторил, отчеканивая каждый слог, будто бросая ему вызов, будто это он стоял здесь, передо мной:

— Я не хо-чу.

Она возмутилась.

— Но ведь не об этом речь! Этих рабочих используют в самой Франции! Их же не отправляют в Германию! Тебе это хорошо известно. Все они пишут, что им там совсем неплохо! Они вовсе не несчастны!

Все это она выпалила так убежденно и с таким жаром, что черты ее лица невольно исказились. Вокруг рта, в уголках глаз появились морщинки.

Я опять отошел к окну. Эта женщина выводила меня из терпения. Я тряхнул головой, как бы говоря: «Да она сумасшедшая!» — взглянул на крыши, на далекое море…

Потом повернулся к ней. И удивился, увидев, что она встала. Она натягивала перчатки, поддерживая сумочку левой рукой.

— Ты еще совсем ребенок, — устало произнесла она.

Одна ее рука была уже в перчатке.

На улице кого-то позвали. Я прислушался, как если бы это звали меня.

И вдруг запальчиво сказал:

— Я не ребенок. И тем более не низшее существо. Я — человек!

Она тяжело вздохнула, надела вторую перчатку.

— Какой ты, однако, гордец, мальчик!

Я возразил:

— Вы не любите гордых. Вам больше по нутру люди, которые ползают на брюхе перед таким мерзавцем, как ваш Альмаро.

Она сделала такое движение («Ах, как ты можешь!»), словно я предложил ей по меньшей мере переспать со мной.

Она даже порозовела от негодования и принялась нервно теребить отвороты своего жакета.

Потом, казалось, снова взяла себя в руки.

— Послушай, мальчик, я ухожу. Напрасно я потеряла время. Я ведь пришла к тебе ради твоего же блага. — Говоря, она жестикулировала правой рукой, соединив указательный и большой пальцы на манер буквы «о», словно показывая этим, что речь идет о последней точке над «i». — Повторяю тебе еще раз: если ты будешь и впредь раздражать моего мужа, ты дорого поплатишься за это. Он очень зол на тебя. И ты еще пожалеешь об этом! Вот увидишь!