Эмманюэль Роблес - На городских холмах

— Уж не думаешь ли ты, что я его все еще люблю? Это нелепо!

— Нет, ничего я не думаю… Просто вижу, что это письмо очень тебя взволновало.

Ей надо бы встать, прижаться ко мне, и я бы поверил ее возмущенным словам. Мне так хотелось верить ей, мне просто необходимо было верить ей! Я вернулся на середину комнаты и, проходя мимо окна, взглянул на ночное небо, на темную линию холмов, утыканных точками огней. Мысли бешено метались из стороны в сторону и никак не могли остановиться на чем-нибудь одном. Неожиданно для самого себя я сказал:

— Ну хорошо, если в письме только эти банальности, забудь о нем!

Я снова придвинулся к Монике. Щемящая боль в сердце ни на секунду не давала забыть о себе.

— И он действительно написал тебе только ради того, чтобы высказать свои сожаления?

Я знал, что настаивать не следовало. Ясно было, что я вторгаюсь в область, полную ловушек, которые опасны для меня.

— Он узнал о смерти ребенка, — ответила Моника. — Он хочет знать, соглашусь ли я встретиться с ним после войны, когда он вернется…

Воспоминания о сыне всегда сильно волновали ее. Я молчал. Ее волнение не могло заглушить куда более жестокую страсть, завладевшую всем моим существом.

— Лучше всего не отвечать. Он все поймет!

Я опять отошел от Моники, но когда повернулся, увидел, что она плачет. Слезы катились по ее щекам, оставляя равные блестящие дорожки. Она судорожно вздрагивала от сдерживаемых рыданий.

Горе ее не смягчило меня. Совсем наоборот, оно как бы подтвердило мою уверенность в том, что Андре еще живет в сердце Моники. До моего столкновения с Альмаро одна эта мысль вывела бы меня из себя. Теперь же она лишь огорчала, но не приводила в отчаяние. Я с удивлением заметил, что ненависть к Альмаро заглушила во мне все другие чувства. Моника лежала уже на кровати, и я услышал, как она сказала:

— В конце концов ты прав. Не буду отвечать…

Я машинально подтвердил:

— Да, так будет лучше.

Я знал, что если бы Альмаро выстрелил несколько раз, он попал бы в меня. Почему же он не разрядил всю обойму? Тогда он, несомненно, попал бы в меня. Почему же он не сделал этого? Мне потребовалось по крайней мере пять-шесть секунд, чтобы броситься под укрытие низкого фундамента ограды. И ночь была не такой уж темной! Я был неплохой мишенью! Почему же? Почему?..

В эту минуту Моника взяла меня за руку, легонько потянула к себе и заставила сесть рядом. Волосы ее разметались по подушке, словно переливающая золотом ткань. Она улыбнулась мне вымученной улыбкой, от которой у нее сощурились глаза, а выступающие скулы обозначились еще резче. Теперь лицо ее не напоминало больше лицо девочки-подростка. Эта улыбка сквозь слезы старила ее, но вместе с тем придавала ее взгляду необычную глубину и зрелость.

— Не мучайся так, — заметила она. — Видишь, я ничего от тебя не скрываю. Я решила поговорить с тобой о письме и сделала это… Верь мне, дорогой…

Казалось, мои «мучения» не только вызывали у нее тревогу, но и доставляли ей удовольствие. Я лег, и она прижалась ко мне в каком-то, как мне показалось, неискреннем порыве. Я сомневался во всем, даже в себе, и эта ночь вызывала в моем воображении бесчисленный поток мрачных воспоминаний.

Проснувшись на следующее утро, я увидел, что Моника уже ушла. Разговор с нею оставил в моем сознании какой-то след, которого не рассеял недавний сон. Я пошарил рукой, заглянул в ящик и увидел только разные безделушки, маникюрные ножницы, трубочку с аспирином… Очевидно, Моника уничтожила письмо.

Я встал, не одеваясь, подошел к окну и посмотрел на высоты Алжира, на его холмы, где среди зелени знать строила себе красивые виллы. С уже раскаленного добела неба медленно сыпалась меловая пыль. Она покрывала террасы, купола Главного почтамта, листву Ботанического сада, раскинувшегося возле дремлющего моря. «Я одобрил бы человека, который убил бы Альмаро». Вчера я сказал эту фразу другому человеку, в самом деле сказал. Я умылся, торопливо оделся. Простыня, залитая потоком солнца, врывающимся в окно, ослепительно белела в том самом месте, где еще совсем недавно лежала Моника.

Потом я добрался до своего дома, воспользовавшись одним из тех трамваев с автоматически закрывающимися дверями, в которые не прыгнешь и с которых не соскочишь на ходу. Я их терпеть не мог. В этих трамваях, особенно если не удавалось сесть у окна, я всегда испытывал какое-то гнетущее чувство, будто попал в ловушку.

Догадавшись, что я дома, Флавия не замедлила явиться. Ее горшочек все еще стоял на столе, и от него несло кислятиной.