Эмманюэль Роблес - На городских холмах

Она была уже у двери. Я стоял посреди комнаты, отделенный от нее барьером солнечных лучей. Мне были хорошо видны ее черные, по-настоящему красивые глаза, подведенные брови, нахмуренный лоб, затененный полями шляпки, и разбегающиеся морщинки у рта…

Сейчас она уйдет, вернется к Альмаро. Через несколько минут она будет рядом с ним. Может быть, расскажет ему обо мне. Может быть, попросит его не преследовать, оставить меня в покое. Она ведь прониклась убеждением, что запугала меня. А может быть, и наоборот…

Я шагнул вперед. Казалось, ноги мои налились свинцом. Слепило солнце. Мадам Альмаро вырисовывалась серо-белым пятном на фоне темной двери. Мне хотелось, чтобы она не думала, будто ей удалось запугать меня. Но больше всего мне хотелось, чтобы она поняла, как велика и неутолима моя ненависть. Я сказал, внезапно почувствовав, как эта самая ненависть намертво сдавила мне горло.

— Альмаро мне заплатит… дорого заплатит… за свои оскорбления и пощечины в ту ночь…

Меня удивил мой голос, хриплый и срывающийся, словно у меня был ларингит.

Я догадался, что мадам Альмаро нажала плечом на дверь. Сумочку она держала у груди. Мне стало легче дышать.

— Болван! Да если ты хоть что-нибудь сделаешь, тебя тут же схватят. Тебя осудят. И очень жестоко…

Я не пошевелился. Мне страстно хотелось, чтобы она ушла. Пусть убирается! И опять я услышал, как она торопливо выговаривает мне:

— Ты ребенок! Ты сам не знаешь, что говоришь. Это же безрассудно. Ну и мысли! Тебе бы лучше уехать из Алжира! Уезжай подальше! Послушай моего совета…

Я не мог вымолвить ни слова. Мне больше нечего было сказать. Я услышал, как яростно хлопнула дверь. Стало удивительно тихо. Мне показалось, что в комнате жарко. Хотелось курить, горло будто забили песком. Я было закурил сигарету, но, затянувшись два-три раза, отбросил ее и придавил каблуком.

Когда город окутали первые вечерние тени, я вышел из дому и направился к ресторану. В этот час мне с необычайной остротой вспомнился наш первый поцелуй с Моникой. Нет, во мне ничего не было от кавалера из предместья, и это знакомство значило для меня немало. В ту ночь мы забрели на пустынную улицу. Посмеиваясь, вспоминали мы причуды некоторых завсегдатаев ресторана, и между нами росло то странное сообщничество, когда каждое слово, каким бы банальным оно ни было, подогревает ожидание и жажду близости. На Монике было легкое пальто в талию и туфли на низком каблуке, отчего походка ее была легкой и стремительной. Я взял Монику за руку. Она остановилась, не переставая улыбаться и не выказывая никакого удивления. Я вспомнил, как мимо нас пронеслась машина, как в ночкой тьме горел маяк Адмиралтейства, каким умиротворенным я чувствовал себя тогда. Я вспомнил также, как с нами нос к носу столкнулась какая-то старая дама-европейка и как меня нисколько не смутил ее осуждающий взгляд. Подумать только! Француженка с арабом! Нет, нет, даже этот взгляд не омрачил того зарождавшегося счастья, которое казалось мне тогда прочным и искрящимся, как кристалл!

Но сегодня вечером в меня будто опять вонзилась тысяча ножей. Мне казалось, что никто не считает меня за человека! Бесцеремонность, с которой меня выбросили из гаража Моретти, еще больше разжигала мою злобу. «Верно, я в любое время мог уехать на строительство оборонительных сооружений на берегу Атлантики! У меня всегда в запасе Альмаро, который может завербовать меня. Н-да, не очень-то я был вежлив с его женой. Интересно, скажет ли она ему? А не все ли равно, скажет или нет? Разве я не решил уничтожить его?» Иногда мысль об этом решении настойчиво, словно удары маятника, билась во мне. Да, я убью его! Убью!.. Я отбросил сигарету. Вспоминалось, каким тоном мадам Альмаро сказала мне: «Когда ему понадобится, он отправит тебя в лагерь».

Злой, раздраженный, пробирался я сквозь толпу. Толкал прохожих. Ох, как я их всех ненавидел! «Да, я скоро убью человека!» И я считал себя выше их. Да, я выше их! Я презирал их, я их ненавидел. Я чувствовал, как они проходят мимо, задевают меня — и я их ненавидел. Их, этих людей, которые не убивали и никогда не убьют. Этих людей, которые терпеливо ждут смерти и час за часом растрачивают свою жизнь на бесценные занятия, этих людей с их серенькими заботами, ничтожными и надоедливыми, словно вши. Они, эти люди, смирились со всяким насилием, со всеми унижениями. Я шел широким шагом в медленном потоке гуляющих, расталкивая их плечами и не извиняясь.

Какой-то незнакомец, которого я тоже задел плечом, схватил меня за руку, остановил мой бег, и я увидел его разъяренные глаза, его перекошенный рот с лоснящимися губами. Он осыпал меня бранью. Он требовал, чтобы я объяснил ему, почему я так бесцеремонен. Это был араб лет сорока. Он был возмущен. Тюрбан съехал ему на лоб. С надменным видом я оттолкнул его. А он кричал и никак не унимался. Несколько прохожих остановились возле нас — взглянуть, что здесь происходит. Не говоря ни слова, я двинулся дальше.