Эмманюэль Роблес - На городских холмах

Я не виделся с дядей уже несколько недель. Мне показалось, что он постарел; щеки и виски запали еще глубже, его часто одолевали короткие приступы мучительного кашля. Должно быть, у него туберкулез. Я вспомнил, как во время нашего последнего перехода через границу он вынужден был часто останавливать нас. Он быстро утомлялся: здоровье его сильно пошатнулось.

Он стал расставлять на медном подносе белые и голубые чашки для чая. Фернандес курил. Я разглядывал крохотную лавчонку. Лавчонка эта с множеством полок, забитых ящиками и кусками материи, которые скрадывали шумы, всегда нравилась мне. Сотни платков («Продажа без карточек», — гласила надпись) ярких расцветок, словно флаги свисали с веревок, протянутых под потолочными балками: ярко-малиновые, зеленые, желто-лимонные. Эта радостная игра цветов действовала на меня успокаивающе. Не хотелось ни двигаться, ни говорить… В отсветах керосиновой лампы, стоящей на этажерке, мягко переливались шелка, тюль, блестки на свадебных платьях…

Фернандес все дымил сигаретой. В это мгновение Идир взглянул на меня, и мне показалось, что в его улыбке проскользнула насмешка. Раздувая огонь маленькими детскими мехами, он спросил:

— Чем могу служить?

Меня раздражала эта его непринужденная вежливость торговца.

— Мой товарищ хочет поговорить с тобой об одном деле, об одной услуге.

Идир ждал. Моя фраза ничего не объясняла ему. Может быть, он думал, что речь пойдет о какой-нибудь небезынтересной для него покупке английской ткани. Лампа иногда потрескивала.

— Ему хотелось бы знать, не согласился бы ты провести в Уджду одного из его друзей…

Дядя, казалось, удивился этому предложению. Он выпрямился, опустил веки. Он размышлял. Мне вдруг подумалось, что из чувства порядочности я должен уточнить, кто этот человек, чтобы дядя мог точно определить всю важность и всю опасность поручения.

— Речь идет об одном французе. Он убил в Марселе немецкого офицера. Его теперь преследуют…

Идир впился в меня горящим взглядом. Мне стоило большого труда не отвести глаза. Потом улыбнулся и повернулся к печке.

— Немного чаю?

— Хочешь чаю? — спросил я Фернандеса.

— Да… Ты ему объяснил?

— Конечно.

— У него такой вид, будто он колеблется.

— Он обдумывает предложение.

Идир протянул нам по чашке дымящегося чая. У входа в лавчонку остановился какой-то прохожий, пощупал один из платков, висевших у двери, — этакий ядовито-зеленый платок с желтым рисунком, невольно напомнивший мне бразильский флаг. С царственной небрежностью Идир назвал цену. Покупатель отрицательно мотнул головой и ушел.

Фернандес пил чай, громко прихлебывая. По мостовой протарахтели колеса тележки.

Дядя снова закрыл глаза. Теперь у него был важный и безмятежный вид слепца. Раздумывает ли он?

А может быть, ему больно? Мне казалось, что челюсти у него стиснуты. Наконец он повернулся ко мне и мягко сказал:

— Нет.

— Ты не хочешь?

— Если бы я даже был здоров, — а сейчас я очень устал, — и то я не пошел бы.

— Что он говорит? — нетерпеливо спросил Фернандес.

— Погоди.

Медленно и глуховато, так, что мне пришлось напряженно вслушиваться, Идир добавил:

— Границу хорошо охраняют… и не только из-за контрабанды, но и из-за французов, которые бегут в Марокко, а также из-за эпидемии тифа, свирепствующей между Тлемсеном и Марниа. Риск слишком велик. Араба, который поможет французу перейти в Марокко, накажут более жестоко, чем самого беглеца…

Он отхлебнул глоток чая.

— Что он говорит? — не удержался Фернандес.

Прежде всего я собирался сказать ему, что дядя стар и болен и поэтому не может принять его предложение.

— Он отказывается, — ответил я, — потому что если его схватят, то жестоко накажут.

— Он преувеличивает…

Я живо отозвался:

— Нет. Он не преувеличивает!

В наступившей тишине послышались звуки патефона — исполняли песенку Махиддина.

Потом заговорил Фернандес:

— Скажи ему: речь идет о жизни человека… Что это даже важнее, чем…

— Не стоит.

Фернандес казался удивленным и раздосадованным. Он осмелился вставить:

— А ты не думаешь, что если бы я предложил ему значительную сумму…

— Нет, не думаю.

— Что же делать?

Фернандес был недоволен. Он нервничал. Вот он бросил сигарету, тщательно растер ее каблуком. Потом, не вставая с табуретки, наклонился вперед и стал потирать руки, похрустывая пальцами…

Я ждал, что он напомнит о моем предложении быть проводником, если дядя откажется. Это приключение показалось мне вдруг заманчивым. Я говорил себе, что отсутствовать придется недолго. И еще одна выгода была во всем этом деле: мадам Альмаро подумает, что хорошенько припугнула меня! Она решит, что я последовал ее совету и дал тягу…