Эмманюэль Роблес - На городских холмах

— Ты говорил, — начал Фернандес, — что заменишь своего дядю…

— Да, я помню.

— Товарищ не может оставаться здесь. Отъезд намечен на завтрашний вечер. Он во что бы то ни стало должен быть в Казе в понедельник.

— Что он говорит? — спросил дядя.

Я обещал ему заменить тебя, если ты не согласишься.

Идир поставил на поднос свою чашку, вытер губы тыльной стороной большого пальца, потом долго рассматривал Фернандеса.

— Несколько недель назад, — проговорил он, — одному из моих друзей захотелось отговорить от поездки во Францию рабочих, которые находились уже в порту и готовились к погрузке на судно. Его схватили. Позавчера я узнал, что его приговорили к пятнадцати годам каторги. Его зовут Ассаном. У него пятеро ребятишек.

Он сказал это, отчеканивая каждое слово.

Безусловно, он предупреждал меня. Но эта история вызвала во мне сильнейшее негодование. Пятнадцать лет! Пятнадцать лет каторги за такое, с позволения сказать, «преступление»! Я весь дрожал, лицо покрылось гусиной кожей. Я порывисто вскочил.

— Что случилось? В чем дело? — забеспокоился Фернандес.

Я не ответил. И спросил у дяди:

— Это работа Альмаро? Это он? Отвечай… Это он?

Идир поправил тюрбан на голове (я увидел, Как его длинные пальцы, темные и худые, лихорадочно теребят складки материи) и откашлялся.

Потом он опустил веки и снова замер в позе слепого: застывшая маска, покрытая легкой испариной.

В тишине слышалось лишь потрескивание лампы, похожее на всплеск камешков, падающих в пруд.

— Альмаро — недостойный человек… — прошептал, наконец, дядя с презрением и отвращением.

Он помолчал… Все та же поза слепого… Ничего не понимающий Фернандес смотрел то на одного, то на другого.

Я затаив дыхание вслушивался в дядин голос, который наливался злобой — так ветер, раздувающий пламя, взметает вдруг в своем порыве целый сноп искр.

— Он посмел утверждать, что бог призывает арабов объединиться с немцами, помогать им, работать на них. Он осмелился так говорить о боге, прикрыться его именем!..

Он все время сидел на прилавке, выпрямившись, закрыв глаза, и ненависть придавала его лицу то жестокое и злое выражение, которое встречается у старых мавританских разбойников. Я разгадал эту ненависть — ненависть еще более ожесточенную, еще более глубокую, чем моя. Неутомимую ненависть фанатика… Я восхищался дядей! Я любил его! Меня охватил какой-то странный восторг…

Он открыл глаза, посмотрел на меня. Я увидел его пламенеющие зрачки и понял, что, если в один прекрасный день убью Альмаро, Идир одобрит мой поступок, Идир будет доволен мною… И дикая радость захлестнула меня…

Но Фернандес тянул меня за куртку, торопил перевести то, что сказал дядя. Я ответил ему:

— Он отказывается. Но я… я согласен… при двух условиях.

— Каких?

— Я хочу иметь оружие. Мне нужен револьвер..

— Это нетрудно сделать.

— Хороший револьвер.

— Само собой разумеется.

Я долго смотрел на Фернандеса.

— А второе? — спросил он недоверчиво.

— Что второе?

— Ты же сказал, что у тебя два условия. Револьвер — это пустяки.

Ах, второе? Да какое это имеет значение. Я совсем забыл о нем. Я сказал о двух условиях из инстинктивного, неосознанного желания не слишком выпячивать свою просьбу о револьвере. Я сказал:

— Ну конечно же! Я хочу, чтоб мою поездку оплатили.

— Иначе и быть не может.

— Я хочу сказать: и обратный путь.

— У тебя не все дома, парень. И это ты называешь условиями?

— В чем дело? — спросил Идир.

— Я согласился! — воскликнул я, повернувшись к нему.

Он посмотрел на меня, слегка прищурившись.

— Ты не одобряешь?

Он ответил мне со своей невыносимо иронической усмешкой:

— Судьба каждого предопределена свыше.

Я чуть было не пожал плечами и с трудом удержался, чтобы не улыбнуться. Я совсем не верил в судьбу. Сейчас речь шла о том, чтобы я покончил с этим делом в самый короткий срок, и я верил в успех.

Идир налил себе еще чашку. Когда он вытянул руку, на стене возникла тень, похожая на гигантскую птицу. Он отпил глоток и сказал:

— Будь осторожен.

Я огрызнулся:

— Сам знаю.

Фернандес, кажется, удивился такому тону. Он с любопытством посмотрел на нас обоих. Потом сказал:

— Кстати, об Альмаро… Завтра он устраивает сходку, будет там набирать рабочих…

Я торопливо шагнул к нему.

— А где?

— На Рыбном рынке.

— В котором часу?

— Кажется, в четыре.

Но мне показалось, что он пожалел, заговорив со мной об этом собрании, и с напускной шутливостью торопливо добавил: