Эмманюэль Роблес - На городских холмах

Его слушали в гулкой тишине, которая не нарушалась даже обычным покашливанием. Можно было подумать, что он обращается к деревянным, неповоротливым куклам, тесно прижавшимся плечом к плечу. Мой молодой докер забыл даже о своей дымящейся сигарете.

«Этот безумец посмел утверждать…»

Альмаро обращался к простым людям, к тем самым людям, которых он презирал, на их родном языке и без зазрения совести орудовал в своей речи самыми грубыми аргументами, способными затронуть его слушателей.

С особым упорством он стремился взбудоражить, вызвать в их душах самые примитивные, но зато и самые мощные инстинкты и те застарелые предрассудки, которые уходили своими корнями в далекое прошлое… Нетрудная игра. И она ему удавалась.

«Этот безумец посмел утверждать…»

А почему бы ему и не утверждать? Кто уличит его во лжи? Кто, пробившись через кордон полиции, рискнет подняться на эту трибуну, чтобы опровергнуть его слова?

Он презирал этих людей. Я уже испытал на себе всю невероятную тяжесть его презрения. (Я испытывал его и сейчас, и это вызывало у меня чувство отвращения и даже горечи.) Но Альмаро удерживал меня, притягивал, заставлял оставаться здесь.

Он говорил, что необходимо помочь немцам. Я подумал было, что ропот возобновится, однако никто ему не мешал… От досады я закусил губы.

Итак, надо помочь немцам, надо «одолжить наши руки тем, кто подставляет под пули свою грудь». (Геббельсовская пропаганда. Между прочим, я узнал лозунг, который однажды слышал по радио.) Наконец Альмаро добрался и до войны с Россией…

Я следил за ним так внимательно, что у меня стало ломить виски.

Я бросил быстрый взгляд на молодого докера. Казалось, он слушает как зачарованный.

— …Если русские выиграют войну в Европе, они заставят жить все страны ислама по их чудовищным законам: женщин принудят выходить на улицу без чадры, в школах с обязательным обучением объединят молодых парней и созревших девушек…

Это он припас на конец!

По гнетущей тишине, по слишком уж напряженному молчанию, по впившимся в него взглядам Альмаро на своей трибуне должен был чувствовать, — да это чувствовал и я сам, — что он выиграл…

Да, выиграл! Он все еще говорил, но я уже не слушал.

«Этот безумец посмел утверждать…»

Эх, Идир! Альмаро даже не пришлось обращаться к богу и напоминать о священной войне… Он выиграл и без этого!

Плюнуть, бы ему в морду! Слюна у меня была с каким-то кисловатым рвотным привкусом.

У дверей торчали полицейские. На улице, в тени домов, прятались от солнца жандармы с винтовками через плечо.

Я словно оцепенел и закрыл глаза.

Кто-то крикнул:

— Передавайте листки! Кто не умеет писать, пусть подойдет к этому столу!..

Я снова открыл глаза, и передо мной на полу заплясали солнечные блики. Молоденький докер уже стоял в очереди. Нет, лучше не двигаться! Я боялся, что гнев мой прорвется, стоит только мне шелохнуться, — так раненый страшится вызвать боль.

Только не двигаться!..

Альмаро спустился с трибуны.

Я видел его теперь в глубине зала; он опять стал маленьким и уязвимым. Он уходил…

Другой, тот самый тип с головой жабы, шел за ним. Опять я подумал, что надо бы иметь при себе револьвер Фернандеса. Горечь бессилия медленно сдавила горло, и мне показалось, что я задыхаюсь.

Я должен иметь при себе револьвер, должен…

Я вышел из зала и окунулся в ослепительный дневной свет. Солнечные иглы, словно осколки стекла, вонзились мне в глаза и проникли вглубь, вызывая обильные слезы.

Альмаро уже сидел в машине, на заднем сиденье.

Его спутник, стоя на подножке, повернулся к полицейскому инспектору арабу, которого я знал. Его звали Брахим Рамани Сиди Шейк…

Я замер на месте, сдерживая дыхание; сердце разрывалось от отчаяния…

Но вот хлопнула дверца. Заурчал мотор. Сверкающая машина медленно тронулась с места, раздвигая потоки солнечных лучей, словно занавес.

Я стоял понурившись, испытывая ужасное чувство поражения, одиночества и пустоты. Глаза ломило от света. Терзало сожаление, что у меня нет револьвера, чтобы пустить пулю в этого человека с презрительной и удовлетворенной усмешкой и с жирным, иссиня-выбритым лицом, которое постоянно стояло у меня перед глазами…

Автомобиль медленно проехал мимо меня, тарахтя мотором. Заскрипели по гравию шины. Сейчас он унесется прочь, исчезнет.

Я стоял у стены. Где-то совсем рядом гоготали полицейские. И вот тогда Альмаро увидел меня.

Улыбка сползла с его лица.