Кейт Лонг - Дневник плохой мамаши

Но на фабрике не легче. Там тоже били, и по ногам тоже — ну, в нашем положении наказаний все равно не избежать. В тринадцать лет я пошла на ткацкую фабрику. Выбора особо не было. Либо это, либо в прачки, либо в шахту Броу. И там, как ни крути, ты все равно будешь виноват. Я должна была до прихода рабочих убирать под четырьмя станками. Мне накидывали лишние шесть пенсов на «непредвиденные траты», так они это называли. Но за это надо было приходить еще раньше, в любую погоду туда тащиться. К тебе приставляют женщину, которая обучает, как присучивать нить, и если будешь копаться, получишь палкой по ногам. Рабочим ведь платили за то, сколько они выпустят полотна, и конечно, им не хотелось тратить время на таких, как я. И каждое утро у ворот уже поджидал хозяин. Опоздание — штраф, а это хуже, чем любая палка.

Вот говорят: «старые добрые времена», но они не были добрые, совсем нет.

Мне кажется, проблемы — как матрешки. Всегда есть что-то еще хуже. Тебе кажется, что пятно на одежде или плохая оценка — это катастрофа, но если сгорит твой дом, ты поймешь, что пятно — ерунда, но даже пожар покажется мелочью по сравнению с раком. Думаю, единственная катастрофа, которая круче любой другой, — это атомная война. Так что все относительно.

В четверг вечером, отчаянно пытаясь найти свое сочинение по Китсу, я недоумевала, как вообще могла беспокоиться из-за этого чудика Дэниела Гейла. Я оставила сочинение на столе в синей папке. Собиралась сдать его в пятницу, чтобы высвободить время на выходные для спешной подготовки к экзамену. Но сочинение исчезло. Я перерыла весь рюкзак, пересмотрела все книжки и тетрадки. Заглянула под кровать. Я поискала среди журналов, одежды и даже обуви. Потом снова: рюкзак, учебники, тетрадки, под кроватью. Затем на первом этаже: среди маминых журналов, в ящиках стола, на полочке для писем, под диваном, под стульями, в шкафах с посудой, в комодах, в хлебнице, в помойном ведре, в мусорном баке (тут, правда, невнимательно — темно и воняет), под сушилкой, в шкафчике в ванной, на бачке в туалете. В таком маленьком доме, как у нас, немного мест, куда что-то можно спрятать. И тут я серьезно испугалась.

— Мама! Мам! Ма-ма! — Я взлетела по лестнице и ворвалась к ней в комнату.

— Боже мой, Шарлотта! В этом доме никакой личной жизни! — Она быстро захлопнула дверцу гардероба с зеркалом на ней. Я мельком заметила, что на ней черная мини-юбка и ослепительно белая блузка, как у официантки. Она сушила волосы в безнадежной попытке придать им такой вид, будто их развевает ветер. — Неужели нельзя постучать, прежде чем войти? — Она сердито натянула поверх блузки старый серый свитер; юбка почти совсем под ним скрылась. Мама перехватила мой взгляд. — Мне всего тридцать три! Посмотри на Мадонну!

— Завтра тридцать четыре. И при чем тут Мадонна? Слушай, мама, я в шоке! Ты не брала у меня со стола синюю папку?

Тут она почувствовала, в каком я состоянии.

— Подожди минутку, — бросила она, надевая колготки.

Мы обе понимали, что виновата бабуся.

— Дай я с ней поговорю, ты сейчас не в том состоянии… — Она вошла в бабушкину комнату. Мне были слышны приглушенные голоса. «Господи! Пусть она вспомнит, куда его дела!» — молила я, кусая ноготь на большом пальце. Мама вышла с мрачным лицом.

— Боже мой! Мама, я полдня писала это сочинение! У меня даже черновика не осталось! Попробуй ее еще допросить.

До нас доносилось бабусино пение. Ясно: от нее сейчас ничего не добьешься.

— Я знаю, где оно! — Мама просияла. Тут я заметила, что у нее накрашены губы.

— И где?

— В коробке.

Она снова исчезла в бабушкиной комнате. Я услышала, как мама открывает шкаф, потом шорох передвигаемой обуви, потом щелчок — она открыла крышку большой жестянки из-под печенья, в которой бабуся на случай войны хранит мясные консервы и фасоль в банках. Я нетерпеливо переступила с ноги на ногу, потом заглянула в комнату. Бабушка лежала на кровати и смотрела в потолок.

Наконец мама отодвинула жестянку и сказала:

— Нет, тут нет. Придется поискать внизу.

— Господи! Ну почему мне приходится жить в такой дыре! — взорвалась я. — Ничего нельзя оставить, кто-нибудь обязательно придет и все испортит. Не могу больше жить в этом доме! Как только сдам экзамены, которые я теперь скорее всего завалю, ноги моей больше здесь не будет. Черт! Что я в школе скажу? Мое сочинение съела бабушка?! — Я чуть не плакала. — Я не могу сесть и написать его заново. Я устала! И когда мне готовиться к экзамену? Я его провалю, потому что у меня нет времени и на подготовку, и на сочинение! Какого черта я вообще так старалась?