Джон Марквэнд - Г. М. Пулэм, эсквайр

— О чем?

— Ты же знаешь. О том, что ты мне всегда рассказываешь. Расскажи о Норт-Харборе… Можешь погасить свет.

Я сел в темноте рядом с ней; свет с улицы чем-то напоминал лунный. С тех пор мне всегда нравился свет уличных фонарей. Его отблески тускло отражались на лице Мэрвин, когда она взглядывала на меня. Я, кажется, довольно долго говорил о Норт-Харборе и рассказал много такого, чего никому другому не говорил.

— Довольно! — внезапно остановила меня Мэрвин. — Больше пока не нужно. Я хочу знать о твоих все-все, но не сейчас.

— Ты устала. Мне лучше уйти.

— Почему тебе нужно уходить? Разве ты не поцелуешь меня?

— Что ты! Конечно! — Мэрвин засмеялась, и я заметил, что ее лицо было мокрым. — О чем ты плачешь?

— Любимый мой! — прошептала она. — Пообещай мне одну вещь.

— Что именно?

— Никогда не говори, что тебе нужно уходить.

— Хорошо, не буду.

— Попытайся забыть, что на свете есть еще кто-нибудь, кроме меня.

Все последующие годы, когда я, казалось, и не думал о Мэрвин, мысль о ней, должно быть, все-таки таилась где-то в глубине моего сознания, ожидая только случая, чтобы снова всецело мною завладеть. И сейчас, когда я начинаю думать о ней, мне кажется, что между нами никогда ничего не кончалось. Вероятно, в мире есть много такого, что никогда не кончается, хотя вам и кажется, что кончилось. Позднее, присутствуя при бесконечных разговорах, когда собеседники силились показать себя необыкновенно искушенными в житейских делах, я много раз слышал болтовню о «романах». Чаще всего это именно пустая болтовня, потому что не у многих из нас действительно были романы, и все же эти разговоры меня интересовали. Неужели, спрашивал я себя, то, что произошло между Мэрвин и мной, тоже можно подвести под этот унылый шаблон? Мне почему-то кажется, что нельзя, нельзя потому, что все это было новым для нас обоих и остается новым для меня и сейчас. Я все еще убежден (и это для меня главное), что наши отношения с Мэрвин были единственными в своем роде, что они не подходят под общую рубрику и что в этом мире никогда еще не было ничего похожего.

На следующее утро, когда я пришел, как обычно, в контору Балларда, девушка за столом справок, видимо, не заметила во мне никаких перемен.

— Здравствуйте, мистер Пулэм, — поздоровалась она. — Раненько вы сегодня.

Мне хотелось знать, что думает Мэрвин сейчас, в это утро, после того, что случилось. Мне хотелось знать, пришла ли она на службу, что мы скажем друг другу при встрече. Мне хотелось знать, будет ли она теперь вообще разговаривать со мной. Биль уже сидел за своим столом. Засунув руки в карманы и покачиваясь на задних ножках стула, он смотрел в окно. Мэрвин еще не было. Я со страхом подумал, что она, возможно, не пришла потому, что возненавидела меня. Мне казалось, что Биль обязательно что-нибудь заметит, но он лишь лениво помахал мне рукой.

— Здравствуй, Биль. Что поделывал в Чикаго?

— Вел переговоры с фирмой, выпускающей прорезиненные ленты. Мы договорились, что фирма поручит нам рекламу своей продукции. Как дома? Как Кэй Мотфорд?

— Хорошо. Она спрашивала о тебе.

— Жаль, что я не мог поехать с тобой. Как отец? Родители, конечно, уговаривали тебя уйти отсюда?

— Да, но давай не будем говорить об этом.

— Ты не слушай их. Ты и сам не заметишь, как забудешь Шкипера и всех своих однокашников. Где же Мэрвин? Что-то она запаздывает сегодня.

— Не знаю.

— А впрочем, не важно. Разреши задать тебе вопрос несколько интимного характера. Что ты делаешь, чтобы с тебя не сваливались брюки?

— Что, что?! — растерялся я, хотя уже привык к самым неожиданным вопросам Биля.

— Я спрашиваю, — терпеливо повторил Биль, — носишь ли ты ремень?

— Конечно, ношу.

— Вот в том-то и дело. Ты носишь ремень, и я ношу ремень. Каждый день ты подпоясываешься ремнем и каждый час, каждую минуту, сам того не замечая, ослабляешь свой брюшной пресс. Ежечасно и ежеминутно и без того вялые брюшные мышцы расслабляются еще больше. Твоя талия грозит тебе многими неожиданными неприятностями.

— О чем ты говоришь?

— О фирме «Уинетка вовен уэб компани». Они озабочены сбытом своих подтяжек. Мужская половина населения Соединенных Штатов должна будет снова носить подтяжки. Авраам Линкольн носил подтяжки, и у него был крепкий брюшной пресс. В Англии почти все мужчины носят подтяжки. Лондонские портные даже не пришивают к брюкам петель для ремня. Ты никогда не увидишь пузатого англичанина. А почему? Да потому, что они не носят ремней. Именно ремни губят американских мужчин. Предстоит организовать прямо-таки крестовый поход против ремней.