Джон Марквэнд - Г. М. Пулэм, эсквайр

— Ты сам додумался? — спросил я, хотя заранее знал ответ. Недаром все в один голос утверждали, что новые идеи так и брызжут из Биля.

— А что тут плохого? Начнется настоящий крестовый поход, главным стимулом которого явится страх. Если действовать с умом, то вскоре во всей стране у людей с перепугу ремни сами свалятся. Талия таит массу всяких опасностей…

— Откуда тебе известно, что она таит массу опасностей, да еще и всяких? — поинтересовался я, хотя и понимал, что Биль в любую минуту может придумать все, что угодно.

— Предположим, что опасностей не так уж много, — продолжал Биль. — Предположим, что существует опасность только трех или пятидесяти трех видов. Разве этого не достаточно? — Биль улыбнулся и провел рукой по своим светлым кудрявым волосам, как делал всегда, когда был доволен собой.

В эту минуту в комнату вошла Мэрвин Майлс. Насколько я смог определить, вот так же входила она и во все другие дни.

— Здравствуйте, мальчики.

— Ну, пока во мне не погас энтузиазм, я должен идти, — заявил Биль. — Сейчас представлю свое предложение Балларду. — Биль решительно встал. — Ежедневно… ежечасно… созданный природой мышечный барьер… Мэрвин, что с вами сегодня?

Наступившее молчание показалось мне бесконечным, хотя пауза длилась не так уж долго.

— Что со мной? — удивилась Мэрвин. — А почему вы спрашиваете?

— Вы выглядите хорошенькой, прямо-таки чертовски хорошенькой.

— Спасибо, Биль.

— Ну-с, пока, — кивнул Биль. — Увидимся позднее.

Я просто не знал, что сказать Мэрвин; я избегал смотреть на нее, и последние слова Биля лишь увеличивали мою растерянность.

— Мэрвин, — наконец заговорил я, — ты, наверное, ненавидишь меня?

Наши взгляды встретились, и уголки губ Мэрвин слегка дрогнули.

— Я?! Совсем нет. С чего я должна ненавидеть тебя?

— Ты должна меня ненавидеть. У тебя есть все основания. Возможно, тебе станет легче, если я скажу, что сам ненавижу себя… Мне никогда и в голову не приходило, что я могу так…

— Что «так»?

— …так забыться.

И тут я услышал ее смех, Мне казалось просто невероятным, что Мэрвин смеется.

— Какой же ты противный идиот! — воскликнула Мэрвин. — Милый, любимый, противный идиот!

И сразу все стало хорошо. Получилось именно так, как я всегда считал: все хорошо, если Мэрвин рядом со мной.

Время, проведенное мною в фирме Балларда, было одним из тех немногих периодов моей жизни, когда я стоял на ногах самостоятельно, и если позже я где-то и в чем-то преуспел, то в значительной мере благодаря полученной здесь подготовке. Я любил вникать в детали, был дотошным и усидчивым работником, что, возможно, возмещало во мне недостаток пылкого творческого воображения. Мне никогда не приходили в голову «идеи», как Билю, и я не владел пером, как владела им Мэрвин Майлс, но в ряде случаев мыслил лучше, чем они. В рекламном деле есть много такого, что требует простого здравого смысла и сухого педантизма. Мне поручили обработку научной информации и статистических данных, и кое-что из сделанного мною легло в основу двух или трех наиболее успешных рекламных кампаний. Мне удалось, например, написать настолько удачное исследование о подтяжках, что клиент нашей фирмы пытался переманить меня к себе на работу. Именно мне принадлежала мысль выпускать цветные подтяжки и продавать их одновременно с костюмами той же самой расцветки. Биль, может быть, и придумал опасность, таящуюся в талии, но именно я внес предложение выпускать подтяжки, в которых не стыдно было бы предстать перед людьми, когда вы летом снимаете пиджак. Правда, мое предложение особого успеха не имело, но я и сейчас уверен, что в нем что-то есть. По-моему, немало помогла мне и моя сдержанность на язык — довольно редкое явление в рекламной фирме; не было у меня и особенного стремления пускать пыль в глаза в присутствии мистера Кауфмана или мистера Балларда.

Я вовсе не собираюсь расхваливать себя и привожу все эти подробности лишь для того, чтобы показать, что в результате приобретенного опыта стал испытывать некоторую уверенность в собственных силах. Я мог даже, выслушивая предложения Биля, разбираться, что в них хорошо и что плохо. Мне доставляло удовлетворение думать, что я кое-чего добился, кое-что узнал в рекламном деле и в состоянии зарабатывать себе на хлеб. Мысли об этом неизменно вызывают у меня воспоминания о Мэрвин Майлс и Биле, неразрывно связанных с тем периодом моей жизни.

В те дни, когда на Мэррей-Хилл и в старых многоквартирных домах на западной стороне Пятой авеню начали появляться тайные кабачки, мы втроем обычно встречались в одном из них в полдень, а по вечерам обедали в каком-нибудь дешевом ресторанчике — либо в итальянском около Бликкер-стрит, либо в одной из немецких столовок в районе Восьмидесятых улиц. Не знаю, догадывался ли Биль о наших взаимоотношениях с Мэрвин, но от него, должно быть, не ускользнуло, что мы нравимся друг другу. Вообще-то говоря, тем летом и осенью Биль интересовался главным образом своей собственной персоной да еще всякими новыми идеями в области рекламы. Всякий раз, сидя вместе с Билем и Мэрвин в одном из наших излюбленных местечек и прислушиваясь к их разговору, я вновь и вновь спрашивал себя, что особенного нашла во мне Мэрвин. Биль читал почти все, а если чего-то и не читал, то все равно мог убедить вас, что знает, о чем вы говорите. Он видел почти все спектакли и выставки. Он сохранил свои связи с друзьями-журналистами, а среди его знакомых встречались люди самых разнообразных профессий — артисты и метрдотели, драматурги и таксисты; во время обеда он то и дело здоровался с людьми за соседними столиками или вдруг вскакивал с места, чтобы с кем-то переговорить.