Джон Марквэнд - Г. М. Пулэм, эсквайр

Я почувствовал, что начинаю приходить в замешательство и что мое пребывание в обществе Джорджа и Глэдис явно затянулось.

— Напиши ему. Напиши и скажи, что ты большая девочка, которая все еще собирает пауков. Напиши с теми же ошибками, которым тебя научили в школе, и мистер или миссис Рузвельт ответят тебе. А сейчас замолчите. Я хочу есть.

Джордж и Глэдис не замолчали, но тему разговора переменили. Они затеяли ту самую игру, которую прогрессивные педагоги называют «игрой фантазии». Когда они были поменьше, игра казалась забавной, но теперь они стали слишком великовозрастными для нее. Глэдис изображала миссис Браун, а Джордж мистера Брауна; миссис Браун предлагала мистеру Брауну складывать вещи в машину, а мистер Браун выражал недовольство. Это была неуклюжая и вовсе не смешная пародия на нас с Кэй, и я невольно подумал, неужели мы действительно так выглядим в глазах наших детей. Нет, они не понимают, что мы собой на самом деле представляем. Я сидел и ел, склонившись над тарелкой, и слышал их голоса, но мысли мои были далеко.

С самого начала новой войны я гораздо острее, чем когда-либо раньше, стал замечать, какая нищета окружает нас. Однако большинство людей, которых я знаю, не понимает этого и живет как под стеклянным колпаком. Самое неприятное состоит в том, что человек, вроде меня, видимо, ничего не в силах сделать, чтобы изменить положение. В более молодые годы мне казалось, что я совсем не знаю мир. Теперь, находясь в кафе вместе с Джорджем и Глэдис, я чувствовал себя ближе к этому миру, чем в те часы, которые проводил в конторе. Внезапно мне пришло в голову, что до сих пор я вел две жизни — деловую и личную, как, видимо, любой другой человек. Вот о вашей деловой жизни, общественной деятельности, о ваших клубах вы и ведете обычно разговоры и пишете в сборнике биографий студентов Гарвардского университета.

«По окончании Гарвардского университета я служил в фирме „Смит и Уилдинг“. После войны работал год в рекламной фирме Д. Т. Балларда. Затем вернулся в фирму „Смит и Уилдинг“, откуда ушел незадолго до ее ликвидации в 1933 году. Затем вместе с компаньоном организовал собственную фирму консультаций по капиталовложениям, в которой работаю до настоящего времени».

По-настоящему имела значение лишь другая сторона моей жизни, мои отношения с людьми. Но что представляла моя жизнь с Кэй и детьми? Доедая ванильное мороженое, политое кленовым сиропом, и прислушиваясь к шуму дождя, хлеставшего в окна «Кафе Боба Кретчита», я тщетно искал сколько-нибудь ободряющего ответа. На память мне пришли «Рождественские повести» Диккенса. Эти повести мне и Мери читали ежегодно, как только мы научились что-то понимать, а теперь я регулярно читал их Джорджу и Глэдис, едва они научились слушать. Я буду читать Диккенса и в это рождество, поскольку чтение входило в мои обязанности так же, как выписка чеков в ответ на просьбы благотворительных организаций о помощи, — буду читать, хотя не могу сказать, что мне нравится семейство Кретчитов и тоненький голосок Малютки Тима, взывающего вместе с хором: «Да ниспошлет господь всем нам благословение». Судя по тому, как обстоят дела в мире, Малютка Тим вполне мог бы запеть другое: «Да ниспошлет господь всем нам срочную помощь».

— Скажи, босс, — заговорил Джордж, — мы что, будем сидеть здесь весь день?

— Нет. Пошли.

Было уже почти четыре часа; я расставлял книги в библиотеке, когда вернулись Кэй и Биль. Они окликнули меня снизу, но я попросил их подняться ко мне. Тут, на кушетке в библиотеке, они сидели все время, пока я работал. Биль снова вызвался помочь мне, однако Кэй остановила его, так как, по ее словам, больше всего на свете я люблю возиться с книгами. Я извинился перед Билем за хаос в библиотеке и заверил, что к обеду наведу тут полный порядок.

— Ты ведь пообедаешь с нами? — спросил я.

— Нет. Я уезжаю пятичасовым. Утром важное совещание, а мне нужно выспаться.

Это означало, что через полчаса он уедет, а я еще почти не разговаривал с ним. Если бы только он заранее предупредил меня, я отправил бы ребят завтракать одних, а сам пошел бы с ними в «Ритц».

— Но ты же можешь уехать поездом, который отправляется в полночь. Ведь я почти не видел тебя, Биль.

— Еще насмотришься. Я приеду на матч с командой Иэльского университета. Не так уж долго осталось ждать.

— Ты остановишься у нас, Биль? — спросил я.

— Это было бы замечательно, — ответил Биль и взглянул на свои часы. Он уже думал только об отъезде.