Джон Марквэнд - Г. М. Пулэм, эсквайр

— Гарри, — осведомилась Кэй, — что ты сделал со своим лицом?

— А что с моим лицом?

— Оно все покрыто маслом и грязью. Ты вытирал лицо руками.

Биль засмеялся.

— Поплюй на носовой платочек и оботрись, — посоветовал он.

— Скажи, мать, — проговорил Джордж, — мы когда-нибудь будем есть или не будем?

— Отец сейчас поведет вас куда-нибудь, а мы с дядей Билем скоро вернемся. Гарри, мы не задержимся, — пообещала Кэй, и они ушли.

— Эй, босс, когда мы будем есть?

— Как только приведем себя в порядок. Пойди наверх и помойся, да скажи то же самое Глэдис.

Сейчас, когда наш переезд закончился и машина была разгружена, Норт-Харбор и минувшее лето стали тускнеть в моей памяти, сливаясь со всеми другими летними сезонами, и зимняя действительность целиком завладела мной. Я оглядел вестибюль и с приятным чувством отметил, что все находится на своих местах. Зеркало, стол и стулья казались чистыми и свежими и находились как раз там, где им и надлежало быть. Элин уже расставляла на буфете в столовой серебро; в центре она установила богато, даже слишком богато украшенный чайный сервиз матери, по бокам две бонбоньерки из столовой дома на Мальборо-стрит, а позади канделябры и два футляра с ножами. Под портретом дедушки Кэй — старого полковника Мотфорда, того, что участвовал в гражданской войне, — на низеньком столике стояли графины, а между ними серебряный фазан. Я был рад, что купленный еще дедушкой пейзаж кисти Генри Инмана [40] Г. Инман — американский художник (1801–1846). , почищенный и покрытый лаком, висел здесь же, а не на хорах, как раньше. Кэй утверждала, что вряд ли можно сыскать другую столовую, которая была бы обставлена с такой же кичливой роскошью, как наша, и что здесь чувствуешь себя, как в чужом доме; задумав оживить комнату, она приобрела китайскую ширму и повесила занавеси из легкого материала. Все это я охватил одним взглядом, не задерживаясь, как бывает, когда входишь в давно знакомые комнаты.

Дорожка на лестнице выглядела основательно потрепанной. Мы собирались сменить ее, как только подрастут дети, но сейчас я был рад видеть, что она хорошо натянута и аккуратно прибита гвоздиками. Обои в вестибюле второго этажа отнюдь не блистали чистотой. Сколько мы с Кэй ни говорили Джорджу и Глэдис, они упорно продолжали с завидным постоянством вытирать руки о стены. Однако гостиная выглядела прекрасно, и Кэй называла ее единственной нашей удачной комнатой, потому что получилось как-то так, что все купленные и унаследованные нами вещи оказались здесь вполне на своих местах. Персидский ковер матери Кэй был как раз по комнате и вполне гармонировал с креслами, раньше тоже принадлежавшими Мотфордам. Над камином, радуя взгляд, висело полотно Иннеса — холмистая, покрытая дымкой местность. Насколько я помню, отец с матерью часто разговаривал об этой картине, и она была единственной вещью из дома на Мальборо-стрит, по поводу которой мы с Мери поспорили. В конце концов мы договорились бросить жребий, причем картина доставалась тому, кто выигрывал три раза из пяти.

Все медные детали у камина были только что начищены, письменный стол-секретер, полученный от Мотфордов, отполирован, как и кабинетный рояль Кэй. Никто из нас не обладал музыкальным талантом, но Кэй считала, что комната без рояля выглядит несолидно; инструмент перенесли сюда, и Глэдис ежедневно практиковалась на нем.

В ящиках у окон стояли свежие цикламены, папоротники и бегонии. Комната принадлежала скорее Кэй, чем мне. Даже в отсутствие Кэй я мог представить себе, как она ходит по комнате и расставляет вещи. Подушки на креслах и кушетках были тщательно вычищены и взбиты, за исключением подушек на кушетке около камина, где, должно быть, сидели Кэй и Биль в момент моего приезда. Одна из подушек валялась на полу, а на ковре виднелся пепел от сигарет. Остальные подушки на кушетке оказались смятыми.

Уборки не миновала и библиотека. Как обычно, когда тут побывает уборщица, книги Теккерея оказались в одной куче с книгами Джейн Остин, а мои университетские учебники — вместе с книгами по истории. В первое же свободное время, возможно, в конце дня, мне предстояло привести их в порядок. На письменном столе, который Кэй когда-то купила для меня в Англии, грудой лежала скопившаяся за лето почта — преимущественно обращения благотворительных организаций о помощи испанским сиротам, слепым детям, китайским жертвам японской агрессии, еврейским жертвам немецкой агрессии, безнадзорным детям, падшим женщинам, больницам для лечения рака и эпилепсии. Нигде невозможно было укрыться от страданий, скрытых в этих аккуратных конвертах.