Джон Марквэнд - Г. М. Пулэм, эсквайр

— Да ничего особенного. Пойду играть в сквош.

— На обратном пути заглянете к нам, ладно?

У меня появилась привычка, возвращаясь домой, заходить к Мотфордам, и они, видимо, привыкли поджидать меня. Перед камином в таких случаях всегда стоял поднос с принадлежностями для чая; тут же я заставал и Кэй — иногда одну, иногда вместе с миссис Мотфорд. Миссис Мотфорд справлялась о самочувствии моей матери, потом пересказывала какую-нибудь статью из журнала «Атлантик мансли» и, если выяснялось, что я с ней не знаком, вручала мне с наказом прочесть. Все становилось проще, когда мы начинали шутливо прохаживаться по адресу Кэй. Миссис Мотфорд заявляла дочери, что считает ее платье слишком коротким, если даже мода предписывала носить еще более короткие платья, и просила меня употребить все мое влияние на Кэй и заставить ее делать то-то и не делать того-то, потому что сама она бессильна. Когда Кэй спрашивала, сколько кусков сахара положить мне в чай, миссис Мотфорд наставительно замечала, что пора бы ей это раз и навсегда запомнить. Кэй, должно быть, очень не наблюдательна, пилила она дочь, если задает вопросы о сливках или лимоне и не замечает, каким усталым я вернулся из конторы; Кэй не следует забывать, что мужчины всегда утомлены после целого дня работы в конторе; наступит время, когда Кэй придется думать не столько о своих развлечениях, сколько о некоторых людях.

Иногда, если я несколько засиживался, приходил из своего клуба мистер Мотфорд, куда он обычно отправлялся после полудня; он пожимал мне руку с таким видом, словно был безмерно рад нашей встрече, но не ожидал увидеть меня здесь. Затем он передавал мне разные новости, услышанные в клубе. Пока он говорил, Кэй и миссис Мотфорд сидели, уставившись в свои чашки, и вы сразу же догадывались, что все это они уже слышали много раз. В конце концов они высказывали предположение, что и я, наверное, тоже слышал; мистер Мотфорд принимался решительно возражать жене и дочери, а я, в свою очередь, уверять, что слышу все впервые. Потом мистер Мотфорд осведомлялся, где его книга, которую он сейчас читает; однажды он сообщил мне, что Кэй очень похожа на мать, так как постоянно ухитряется прятать куда-то самые необходимые вещи.

Все это выглядело довольно скучным, но нам казалось совершенно естественным. Считалось само собой разумеющимся, что я приходил повидать Кэй и что мне у них нравится. Когда мы оставались наедине с Кэй, она то рассказывала о своей семье с такими подробностями, словно я знал ее не хуже, чем она сама, то расспрашивала о Мери и о матери. Временами она пыталась проявить интерес к фирме «Смит и Уилдинг», потому что, по ее словам, было просто «неинтеллигентно» выказывать такое невежество. После этого я пытался растолковать ей, что такое паи и акции, но Кэй не смогла понять всей этой премудрости. Мы часто гуляли по улицам и за городом, постоянно встречались в одних и тех же домах на званых обедах, и постепенно нас привыкли вместе приглашать на субботу и воскресенье. К рождеству Кэй подарила мне нечто такое, в чем, по ее мнению, я не мог не нуждаться: пару носков, которые она связала сама, и несколько цветных галстуков, поскольку к тому времени мой траур уже кончился. Я долго ломал голову, каким подарком отблагодарить Кэй. Мне хотелось подарить что-нибудь такое, что и понравилось бы ей и в то же время выглядело бы не слишком дорогим, чтобы вызвать ее недовольство. Долгое время я ничего не мог придумать, пока не вспомнил о немецком полевом бинокле в серо-зеленом футляре, моем военном трофее.

Рождество всегда представляется мне таким временем, когда отменяются многие запреты и рушатся многие преграды. Рождество того года заставило меня вспомнить о рождественских праздниках при жизни отца и о Мэрвин Майлс. Наблюдая за оживленными толпами перед витринами магазинов, я представлял себе Мэрвин с такой ясностью, как ни разу за все последнее время. Утром, накануне праздника, отправляясь на службу в деловую часть города, я захватил с собой наспех завернутый бинокль, намереваясь на обратном пути занести его Кэй. На моем письменном столе лежало несколько писем; одно из них было написано рукой Мэрвин. Это было так неожиданно, что, вскрывая конверт, я не мог отделаться от впечатления, будто все не сводят с меня глаз. В конверте оказалась лишь открытка с изображением большой звезды, сияющей над деревушкой, по всем признакам — Вифлеемом; внизу Мэрвин написала:

«Любимый, неужели ты не вернешься?»