Джон Марквэнд - Г. М. Пулэм, эсквайр

Ах, зачем только она прислала мне эту открытку! Она должна была понимать, что раз я молчу — значит, не могу вернуться. Она должна была понимать, как больно я переживаю прошлое и как безжалостно с ее стороны бередить свежие раны. С таким же успехом она могла бы явиться прямо сюда и повидать меня. Мне казалось даже, что я разговариваю с ней и убеждаю, что для этого сейчас не время и не место — тут, рядом с биржевым залом, куда через полчаса начнут стекаться данные о ценах к открытию фондовой биржи, но ее голос звучал все громче:

«Любимый, неужели ты не вернешься?»

Казалось, что Мэрвин не хочет слушать меня, не хочет замечать ни шума, ни всего того, что меня тут окружает и повторяет без конца:

«Любимый, неужели ты не вернешься?»

Затем на моем столе зазвонил телефон. С чувством облегчения я поднял трубку — любой разговор сразу возвращал меня в тот мир, которому я принадлежал. Это была Кэй.

— Как поживаете? — спросила она. — Очень заняты?

— Да нет. Теперь, перед праздником, и делать, собственно, нечего.

— Приходите сегодня пораньше. У нас дома страшный беспорядок. Мы расставляем свечи во всех окнах, которые выходят на улицу.

— Хорошо. Я приду пораньше.

— Я хочу, чтоб вы пришли. Я всегда чувствую себя такой одинокой в сочельник.

Положив трубку, я снова увидел перед своими глазами открытку Мэрвин. Разорвать ее пополам, потом еще раз пополам было делом одной секунды; клочки открытки полетели в корзинку для бумаг. Но и после этого я долго еще не мог успокоиться. Когда мистер Уилдинг обратился ко мне, прошло несколько секунд, прежде чем я собрался с мыслями и заставил себя прислушаться к его словам. Он говорил об акциях одной небольшой промышленной фирмы, потом спросил, не хочу ли я присутствовать на завтраке, который он обычно дает в клубе своим компаньонам перед рождеством. Мистер Уилдинг добавил, что хотя я еще не партнер, но ему хотелось бы, чтобы я занял место отца.

— Уж раз нет Джона, — сказал он, — его никто не заменит лучше, чем сын.

Предложение мистера Уилдинга приятно пощекотало мое самолюбие, ибо он не стал бы сводить меня с остальными совладельцами фирмы, если бы не был высокого мнения о моих деловых способностях и не считал, что со временем я тоже могу стать компаньоном. Я подумал, как будет довольна мать, когда услышит об этом; и мне захотелось рассказать и Кэй.

Стол был украшен остролистом и накрыт лучшим серебром клуба. Нам подавали черепаховый суп, дикую утку, оленину и глинтвейн. Это был скорее семейный, чем деловой завтрак, тем более что все наперебой подтрунивали друг над другом. Говорили о галошах мистера Уилдинга, потом кто-то попросил официанта принести стакан молока, потом, в разгар завтрака, открылась дверь и вошел чистильщик обуви Тони, чтобы почистить башмаки Уилдинга. Выяснилось, что мысль позвать Тони принадлежала Тому Уэйду. Тони поднесли стакан вина, после чего он произнес речь на итальянском языке. Приятно было видеть, с какой теплотой все относились друг к другу. Нас объединяла мысль о том, что все мы работаем для фирмы, которая, следуя своим давним традициям, перестала быть просто фирмой и стала чем-то более значительным, ибо «Смит и Уилдинг» представлял собой банк для джентльменов, руководимый джентльменами, банк с безукоризненной репутацией. И когда мы молча стояли, перед тем как выпить тост за погибших и отсутствующих, я забыл о разнице лет между мной и остальными.

«Любимый, неужели ты не вернешься?» — написала мне Мэрвин.

Я пил глинтвейн и думал, как фантастична и нереальна одна лишь мысль о возвращении. Мне некуда было возвращаться, потому что я никуда не уезжал.

Уже совсем стемнело, когда я уходил из конторы, — был как раз один из самых коротких дней года. Снег еще не падал, но уже чувствовался в воздухе — в этом холодном, выжидающем молчании туч, нависших над городом. В окнах домов на улице, где жила Кэй, зажглись свечи.

— Это вы, Гарри? — окликнула меня Кэй.

Она сидела одна в гостиной. В камине горело несколько больших поленьев, вдоль окон стояли ряды подсвечников с зажженными свечами.

— Нам вполне достаточно света камина и свечек, — сказала Кэй. Мне показалось, что вся комната мягко и тепло светится дружелюбием. Кэй улыбнулась, и на ее лице заплясали тени и отблески света.

— Мы прямо захлопотались, пока расставляли свечи и ведра с водой на случай, если вспыхнут занавески. Мама дежурит наверху, а я здесь. Очень рада, что вы не задержались.