Ричард Форд - День независимости

Из телефона-автомата при закрытой заправке я произвел разведывательный звонок Карлу Бимишу, желая узнать, не состоялось ли роковое знакомство грозных «мексиканцев» с рабочей частью его «чистильщика». (Только не это, молился я.)

– О, да, Иисусе, нет, Фрэнки. Вонючки они, – весело сообщил Карл из своей конурки. Времени было девять. – Копы всю троицу повязали. Они надумали «Фермы Хилл-крест» обчистить, в Нью-Хоупе. А парень, который там командует, и сам коп. Вышел он к ним с АК-47 и давай палить. Ветровое стекло вышиб, колеса прострелил, движок и раму искорежил, ну и им тоже перепало. Все живы остались, такая досада. Стоял на тротуаре и лупил очередями. Я так понимаю, в наши дни, чтобы управлять малым бизнесом, нужно быть полицейским.

– О боже… – выдавил я. – Боже, боже.

По другую сторону пустого 97-го шоссе сияли окна городской ратуши, перед которой замерло множество легковушек и пикапов. Интересно, что это за «министр Рейгана»? Возможно, кто-то, спешащий навстречу тюрьме и обращению в христианство.

– Поспорить готов, вы с сынишкой отлично провели время, так?

Вопрос сопровождался звоном кружек. Я слышал приглушенные, довольные голоса вечерних клиентов Карла, слышал, как он сдвигает и задвигает окошко, как тренькает кассовый аппарат. Приятные звуки.

– У нас были кое-какие проблемы, – ответил я, чувствуя себя оглушенным перечнем печальных событий, которые предложил мне этот день, плюс долгими часами за рулем, плюс болью в голове и костях.

– Ну, вы, наверное, слишком многого ждали, – сказал Карл, занятый делом, но настырный. – Это ж как армия, наступающая ползком. Быстро не получается.

– На «быстро» я никогда и не рассчитывал, – ответил я, слушая, как приятные звуки уплывают в комариную тьму.

– Вы как полагаете, он вам доверяет? (Звяк, звяк, звяк.) Спасибо, приятель.

– Да. Думаю, доверяет.

– Ну, с детьми никогда не знаешь, добился ты чего или нет. Остается только надеяться, что из них не вырастут прощелыги вроде наших мексикашек, которым лишь бы ограбить кого-нибудь да пулю схлопотать. Я теперь каждое третье июньское воскресенье буду угощать себя обедом и пить за удачу.

– А почему вы не завели детей, Карл?

Одинокий гражданин Лонг-Эдди, невысокий мужчина в светлой рубашке, вышел из парадной двери ратуши, закурил сигарету и остался стоять на верхней ступеньке крыльца, впивая дым и обдумывая благодеяния, коими может осыпать его ласковый вечер. Сбежал, надо полагать, от объяснений министра – возможно, гражданин этот придерживался умеренных взглядов, – и я ощутил зависть ко всему, что могло прийти ему на ум в этот миг, хотя набор не так уж и богат: удовлетворенность своим добровольным участием в жизни городка, искренние разногласия с близким к президенту слугой отечества, предстоящие дружеские посиделки за пивом, недолгая поездка к дому, тихое заползание в постель, затем неторопливые, усыпляющие ласки и сон в объятиях готовой порадовать его женщины. Знает ли он, до чего ему повезло? И сомневаться нечего – знает.

– Ну, мы с Милли старались как могли, – ответил, немедля начав паясничать, Карл. – Вернее, я полагаю , что старались. Может, чего-то не так делали. Дайте-ка припомнить, первым делом ты вставляешь эту штуковину, потом…

Карл явно пребывал в праздничном настроении – еще бы, не ограблен, не убит. Я отвел трубку в темноту, чтобы не слышать его захолустных острот, и на один пронзительный миг ощутил – с надрывной мукой изгнанника – тоску по штату Нью-Джерси и моей жизни там.

– Рад, что у вас все в порядке, Карл, – подождав, когда он отшутится, а затем вернув трубку к уху, сказал я.

– Мне тут черт знает как вертеться приходится! – возопил он. – С одиннадцати утра пять десятков денежных клиентов.

– И никаких грабителей.

– Что-что?

– Никаких грабителей, – повысив голос, повторил я.

– Никаких. Точно. Вообще-то мы гении, Фрэнк. Гении малого калибра. Те, на ком держится эта страна. (Звяк, звяк, звяк, кружки стукают одна о другую.) Спасибо, приятель.

– Возможно, – ответил я, глядя, как мужчина в светлой рубашке щелчком отбрасывает окурок, плюет на ступеньку, проводит обеими руками по волосам и входит в высокую дверь ратуши.

– И не надо говорить мне, что старый дядюшка Бонзо [120] такой-сякой говнюк, – напористо объявил Карл, подразумевая нашего нынешнего президента, один из министров которого находился всего в нескольких ярдах от меня. – Потому как если он такой-сякой говнюк, то и я тоже. А я не говнюк. Уж я-то знаю. Я не говнюк. Про меня такого никто не скажет.