Ричард Форд - День независимости

– Слушайте, когда мы перевезем сюда наше барахло, непременно пригласим вас на ужин, – говорит Джо, короткой хозяйской рукой обняв жену за округлые плечи и прижимая к себе. Ясно, что она рассказала ему о своих новейших медицинских заботах, – возможно, потому он и решился на аренду жилья и, возможно, ради этого она и рассказала. Еще одно испытание реальностью.

– С удовольствием буду этого ждать, – говорю я, стирая с шеи каплю пота и снова ощущая легкую боль там, куда угодил – в далеком отсюда городе – бейсбольный мяч. Я ожидал, что Джо по меньшей мере разок заведет разговор на тему аренда-покупка, но нет, он этого не сделал. Не исключено, что он все еще подсознательно подозревает меня в гомосексуализме и потому откровенничать со мной не желает.

Я посматриваю украдкой на облицованный старым кирпичом фасад и занавешенные окна дома 44, никакого шевеления занавесок там не наблюдается, однако я знаю, что наблюдение за мной ведется по-прежнему, и на миг меня охватывает уверенность, что мои 450 долларов так и останутся заложниками вросших в сознание Мак-Леодов убеждений касательно уединения и одиночества, – убеждений, не имеющих никакого отношения к финансовым трудностям, потерянной работе или смятению (с этими-то я справляться умею). По сути, меня заботят не столько деньги, сколько перспективы – при нерешенности проблемы МакЛеодов – счастливого продолжения моей собственной жизни. Между прочим, каковы бы ни были обычные в таких случаях шаги, я способен и на нечто сверх оных, на более сложный подход к неведомому, – например, я могу никогда больше не потребовать у них ни единого клятого цента и посмотреть, во что это со временем выльется. В конце концов, сегодня не просто четвертое число, но Четвертое. И, как показал пример флегматичных, малообещающих, не вызывающих никакой приязни Маркэмов, настоящую независимость следует иногда просто-напросто силком запихивать людям в глотку.

Где-то на улице, а где, нам не видно, опять срабатывает автомобильная сигнализация (возможно, та же, что и прежде), и тут же громкие, горячечные бвуп-бвип, бвуп-бвип подхватываются колоколами Святого Льва – десять часов. Возникает небольшая какофония. Джо и Филлис улыбаются, смотрят в небеса, как будто те уже разверзлись и звуки эти – неоспоримое тому свидетельство. Впрочем, они решили попытаться стать счастливыми, прониклись настроением неуклонного всеприятия и все в этот миг им должно нравиться. Следует сказать, что я любуюсь ими.

Я бросаю прощальный взгляд на дом Мирлен Биверс – там, за сетчатой дверью, явно просматриваются ее ходунки. Готовая к новым бесчинствам, она наверняка наблюдает за нами, держа в трясущейся руке телефон. «А эти-то кто? Что они задумали? Если бы Том был жив, он им показал бы».

Пожимаю, почти не заметив этого, руку Джона Маркэма. Самое время откланяться, я сделал все, что мог. Дать приют сбившимся с пути странникам – что может быть лучше?

Катаюсь по утреннему городу – так, без всякой цели, – проезжаю мимо Лужка с моим сосисочным лотком, миную, чтобы принюхаться к праздничным запахам, площадки, на которых собираются участники парада, проплываю (подобно туристу) по моей улице, чтобы взглянуть на место находки Homo haddamus pithecarius , чье появление, безотносительно к какой-либо его принадлежности – М или Ж, человек или обезьяна, свободный человек или раб, – представляет для меня некоторый естественный интерес. В конце концов, кто из нас отбывает на собственное погребение без надежды вернуться когда-нибудь к воздуху и свету, к пытливому, робкому и даже любовному уважению наших собратьев? Никто, уверяю вас, не стал бы возражать против возможности вторично опробовать – по прошествии изрядного времени – белый свет.

По правде сказать, я всякий раз наслаждаюсь этой ежегодной поездкой по городу, не связанной с неотложными делами (проверить нашу недвижимость, описать крышу и фундамент, нанести визит продавцу перед оформлением купли-продажи), когда можно просто смотреть, не пытаясь что-то понять, прочувствовать, поучаствовать. Такие прогулки порождают ощущение тихой сопричастности, поскольку положению свидетеля, наблюдателя, одного из тех, кому и должны служить вещественность и обличие города, то есть человеку из народа, свойственно возвышенное гражданское достоинство.

На Семинарской улице царит, куда ни посмотри, убогая, безлюдная, предпарадная статичность. С трех ее светофоров свисают, покачиваясь, новые флаги города, флаги же вдоль тротуаров недвижно поникли. Немногие гуляющие граждане выглядят полными бездельниками, лица у них основательные, выражение необщительное, они останавливаются посмотреть, как рабочие расставляют вдоль бордюров деревянные козлы, чтобы оградить от зрителей оркестрики и платформы, которые вскоре проследуют мимо, и кажется, что гражданам охота сказать: этому дню следовало быть обычным понедельником, каждому из нас следовало найти себе дело и заняться им. Тощие соседские мальчишки (я их не знаю) виляют посреди улицы на скейтбордах, размахивая, чтобы сохранить равновесие, руками, а тем временем продавцы «Всего навалом» и те, что прежде работали в «Бенеттоне» и «Лауре Эшли» (теперь они перебрались в «Сундучок» и «Дефицит»), затаскивают выносные лотки в магазины, чтобы отсидеться там в прохладе, дожидаясь послепарадного наплыва покупателей.