Альберто Моравиа - Чочара

Я схватила Розетту за руку и выскочила с ней из дому. Была ночь, но казалось, что на дворе день — таким ярким было красное зарево, отсветы которого озаряли дома, деревья и небо. Потом раздался ужасный взрыв: бомба разорвалась где-то за домом, и воздушная волна, будто дыхание огромного рта, коснулась и меня, сковала мне ноги; мне показалось, что я ранена и, может, даже мертва, а меж тем я бежала, волоча за руку Розетту, через пшеничное поле, пока мы не стали спотыкаться о камни — и вдруг очутились по колено в воде. Мы попали в ров, полный воды, и холод ее меня немного привел в себя. Я стояла по пояс в воде и прижимала Розетту к груди, а вокруг плясали отблески красного пламени, и в его свете ясно как днем были видны разрушенные дома Фонди и все, что от них осталось. А в полях, вокруг нас, вблизи и вдалеке, продолжали громыхать выстрелы. Небо походило на большой букет из маленьких белых облачков — то были разрывы зенитных снарядов. И среди этого светопреставления по-прежнему слышен был хриплый и бешеный рев самолетов, они летали низко над землей, сбрасывая бомбы. Под конец раздался последний взрыв, самый мощный из всех, будто небо стало комнатой и кто-то, уходя, с силой захлопнул дверь; а потом красный свет стал угасать и снова вспыхнул лишь где-то там, на самой линии горизонта, где, должно быть, начался пожар. Вскоре стал стихать и гул самолетов; зенитки сделали еще несколько выстрелов, а затем наступила тишина.

Как только ночь снова стала черной и тихой, а на небе, прямо над нами, снова показались звезды, я сказала Розетте:

— Теперь нам нечего возвращаться в наш домик… Эти сукины дети могут снова начать возню со своими бомбами, и уж тогда нам несдобровать. Давай останемся здесь, тут нам хоть дом не свалится на голову.

Мы выбрались из воды и кинулись прямо на землю, рядом со рвом. Спать мы не спали, только снова задремали, но уж не так безмятежно и счастливо, как в домике, когда стреляли пушки. Ночь была полна всяких шумов, слышны были далекие крики, вопли, грохот моторов, топот чьих-то ног и какие-то совсем необычные звуки. Ночь была тревожной, и я подумала о том, сколько здесь повсюду убитых и раненых, пострадавших от сброшенных немцами бомб; американцы теперь, видно, бегают по городу, подбирая этих убитых и раненых. Наконец мы заснули, а потом проснулись внезапно и в серой предрассветной дымке смогли все вокруг разглядеть. Лежали мы среди поля; возле моего лица колыхались высокие и желтые колосья, а между ними пробивались красивые красные цветки мака; небо над головой было белое, холодное, и еще сверкали на нем ясные, золотые, утренние звезды. Я взглянула на Розетту, которая продолжала спать, растянувшись рядом со мной, и тут заметила, что ее лицо вымазано черной подсохшей грязью, такими же черными от грязи были ноги чуть не до пояса и юбка. Я тоже была вся в грязи. Все же я чувствовала себя отдохнувшей, ведь, несмотря на все, я только то и делала, что спала со вчерашнего дня и по сию пору. Я сказала Розетте:

— Хочешь, давай пойдем?

Но в ответ она только пробормотала что-то невнятное, повернулась на другой бок и, положив мне голову на колени, обхватила мои бедра руками. Тогда и я снова легла, хоть мне больше спать не хотелось, и я просто лежала с закрытыми глазами среди окружавшего нас моря колосьев и ждала, пока она не проснется.

Розетта наконец проснулась, когда уже совсем рассвело. Мы с трудом поднялись с нашего ложа из колосьев и стали вглядываться в ту сторону, где стоял наш домик. Но сколько мы ни смотрели, домика не было видно. Под конец мне все же, хоть и с трудом, удалось разглядеть на самом краю поля небольшую груду развалин, как раз в том месте, где, как я хорошо помнила, стоял дом. Я сказала Розетте:

— Вот видишь, останься мы в доме, нас бы убило.

Она ответила мне спокойно, не двигаясь:

— Мама, может, так было бы лучше.

Я взглянула на нее и увидела отчаяние и еще что-то странное на ее лице. Тогда я мгновенно приняла решение и сказала ей:

— Сегодня же мы любым способом выберемся отсюда.

Она спросила:

— А как?

Я ответила ей:

— Нам нужно уйти, значит, мы уйдем.

Тем временем мы, однако, подошли к тому месту, где прежде стоял домик, и увидели, что бомба разорвалась совсем рядом, отбросив домик на дорогу, теперь заваленную почти во всю свою ширину обломками. Бомба вырыла неглубокую, но широкую воронку с неровными краями, заполненную свежей бурой землей вперемешку с травой, вырванной с корнем, а на дне воронки уже появилась лужица желтоватой воды. Итак, мы теперь остались без крова и, что еще хуже, под развалинами были погребены наши чемоданы с тем немногим, что в них еще оставалось. Я вдруг пришла в самое настоящее отчаяние; не зная, как дальше быть, я уселась на развалинах и принялась глядеть прямо перед собой. Дорога, как и задень до этого, кишела солдатами и беженцами, но все проходили мимо, не глядя ни на нас, ни на развалины: дело по нынешним временам обычное, не стоило над этим задумываться. Потом один крестьянин остановился и поздоровался с нами: он был из Фонди, и я познакомилась с ним, когда приходила сюда из Сант-Эуфемии за продуктами. Ночью, сказал он нам, город бомбили немцы, и добавил, что убито полсотни человек, из них тридцать солдат и двадцать итальянцев. Потом он еще рассказал нам случай с одной семьей беженцев, которая, как мы, около года провела в горах, а к приходу союзников спустилась в долину и поселилась в домишке у дороги, совсем близко от нас: бомба угодила прямо в этот домик, и всех поубивало — жену, мужа и четырех детей. Я выслушала его и ничего не сказала в ответ, Розетта тоже промолчала. В иные времена я бы воскликнула: «Как же так? Почему же? Несчастные они. Смотрите, вот судьба какая!»