Александр Сегень - Эолова Арфа

Закончилась долгая экспозиция фильма, начинается завязка. Дубов укладывает Ирочку спать, рассказывает сказку: в некотором шкафстве, в некотором посударстве жил-был чайник-начальник со всею подчайненной ему посудой, и была у него жена-сахарница, очень добрая, потому что всегда в ней было полно сахару, сладкого-пресладкого, но добрую сахарницу люто возненавидела злая-презлая старая перечница...

В другой комнате Людмила достает патефон, относит его на кухню, там закрывает дверь, заводит патефон, ставит на него пластинку и слушает «Unchained Melody» в исполнении Тодда Дункана. Задумчиво смотрит в окно. Закат уже догорел, на город опускается ночь.

— Нет, Ветерок, ты такой гений, что даже я тебя недооценивала! — просматривая этот момент фильма, прошептала Марта Валерьевна.

«Unchained Melody» — «Освобожденная мелодия». Песня, написанная для плохонького фильма «Unchained» — «Освобожденные», или «Спущенные с цепи». Кто только не исполнял этот музыкальный шедевр Алекса Нортона и Хайма Зарета, прибавляя и прибавляя популярности. и Рой Орбисон, и Элвис Пресли. В девяностые годы, прозвучав в замечательном фильме «Привидение» Джерри Цукера, она снова влетит в распахнутые окна человеческих душ:

Oh, my love, my darling,

I’ve hungered for your touch a long lonely time.

And time goes by so slowly! And time can do so much.

Are you still mine?

I need your love. I need your love.

God, speed your love to me!

Lonely rivers flow to the sea, to the sea.

To the open arms of the sea.

Lonely rivers sigh: wait for me, wait for me!

I’ll be coming home, wait for me!

Словно их американский вариант симоновского «Жди меня»:

О, моя любовь, моя дорогая,

Я голодал по твоим прикосновениям долгие одинокие времена.

Времена текут так медленно. И времена могут многое.

Ты все еще моя?

Мне нужна твоя любовь. Мне нужна твоя любовь.

Боже, ускорь нашу встречу!

Одинокие реки текут к морю, к морю.

Текут в распахнутые объятия моря.

Одинокие реки вздыхают:

«Жди меня, жди меня, и я вернусь домой, жди меня!»

Зритель, не знающий английского языка, просто слушает красивую песню. Но в ней заключена главная завязка — возвращение из небытия того, кто где-то очень долго отсутствовал. В прихожей раздается звонок. Людмила вздрагивает, в тревоге оборачивается. Дубов открывает, всматривается и вздрагивает. На пороге стоит несчастье.

— Здравствуйте. Я бы хотел видеть Людмилу.

— Здравствуйте. Проходите... Павел... Иванович...

«Освобожденная мелодия» продолжает звучать, но уже в аранжировке, сделанной молодым композитором Андреем Петровым, ровесником Эола. Незримову не пришлось несколько раз ему втолковывать, что он не терпит музыкального давления, мелодия обязана звучать скромно и ненавязчиво, не подсказывая зрителям, где включать эмоции. Андрюша выполнил все идеально.

Несчастье медленно, даже несколько настороженно входит, озираясь, останавливается. Несчастье и счастье смотрят друг на друга. Дубов оборачивается и смотрит на фотографию, стоящую среди книжных полок. Пришелец следует за взором Дубова и тоже видит свою фотографию.

— Люда! К нам пришли! — стараясь не потерять самообладание, восклицает Дубов.

Людмила выходит из кухни. Лицо ее искажается. Она не выдерживает и с криком бросается к пришельцу в объятия:

— Паша! Паша! Ты! Где ты был? Где ты был? Паша мой!

Она обнимает его, целует его лицо, он тоже крепко схватил ее, прижал к себе, целует ее — лицо, руки... Павел и Людмила на несколько мгновений забыли про все на свете, целиком поглощенные радостью этой неожиданной для Людмилы и долгожданной для Павла встречи. Наконец Павел смотрит на Дубова, видит на его лице страдание и неподдельное горе. Спрашивает в нехорошем предчувствии:

— Люда, кто это?

Людмила отрывается от Павла, как-то вдруг надламывается, со стоном выдавливает из себя:

— Муж!

Павел с ужасом смотрит на Дубова. Пятится, садится на стул. Медленно произносит:

— Муж? Погоди... А как же я?

Он хватается за голову, зарывается лицом в руки, его трясет, он стонет, плачет. Дубов медленно подходит, берет стул, садится напротив Павла, смотрит, как тот страдает, медленно берет его за плечи, просит успокоиться и рассказать, что с ним произошло. Павел смотрит на него, потом на Людмилу. Она стоит, прижавшись спиной к стене. Мгновенно осунулась, в лице ни кровинки, большие глаза в слезах и невыносимой муке. Она смотрит то на Павла, то на Дубова.

— Я не верю, — бормочет Павел. — Моя Люда... Я так мечтал... Жена другого... — Он смотрит на Дубова.

Тот отводит взор:

— Вас считали погибшим.

— Я всю войну... Меня в Кенигсберге арестовали. Лейтенант-особист Опенченко. Из-за тебя...