Александр Сегень - Эолова Арфа

— Непокобелимо?

— Не ёрничай. Дальше: «Челюсти очень сильные. Прикус ножницеобразный, причем верхний ряд зубов плотно смыкается с нижним. Глаза средней величины, овальные. Ни глубоко сидящие, ни выпуклые, ни близко расположенные относительно друг друга. Цвет от светло-коричневого до темно-коричневого, предпочтителен темно-коричневый. Уши средней величины, висячие, прилегают к голове, высоко и не далеко назад поставленные. Грудь глубокая, достигает, по меньшей мере, уровня локтей, скорее овальная, а не бочкообразная. Хвост обильно покрыт шерстью». Ну и так далее. «Скакательный сустав крепкий. Шаг просторный». Ей-богу, я бы на лекциях так преподавал режиссерам, чтобы в их фильмах скакательный сустав был крепкий, а шаг просторный. «Волосы гладкие, допускается легкая волнистость. На шее и груди, особенно у кобелей, густая шерсть образует гриву. Окрас — львино-желтый». Ты только подумай, приобретая леонбергера, ты получаешь одновременно и собаку, и льва!

Миллионер Маналов, живущий неподалеку от Эоловой арфы, гордился соседством с прославленным режиссером; всякий раз, гуляя со своим противным английским мастифом Черчиллем, от которого слюни летели во все стороны, при виде Незримова обретал глупое выражение лица и почтительно спрашивал:

— Ну как там, в мире иллюзий?

При этом в его голосе проскакивала и ирония: мол, мы хоть и далеки от искусства, а денежки умеем заколачивать получше творческой, блин, интеллигенции. Незримов как-то пожаловался ему, что хотел бы купить леонбергера, да дороговато, и вдруг, совершенно неожиданно, загадочно и не объяснимо никакими психологами, этот типичный жлобстер Маналов купил в подарок Эолу Федоровичу сразу трех щенков леонбергеров!

— Три по цене двух шли, выгода, — простодушно объяснил такую щедрость миллионер. — Берите, берите, так сказать, мой вклад в киноискусство.

Марта Валерьевна чуть с ума не сошла от возмущения, но щенки, такие милые, добродушные, доверчивые, тронули струны ее сердца, и она смирилась, хоть и ворчала постоянно, что двух надо передарить, все равно даром достались. Она ждала, что теперь этот тошнотворный Маналов повадится к ним в гости, но он не только не повадился, но и вообще исчез, а потом в «Вестях»: «Найдено тело», — то есть парень, возможно, чуял и напоследок сделал хоть одно безвозмездное доброе.

По собачьим паспортам обладатели храбрых сердец и уравновешенного темперамента уже имели клубные имена, но Марта Валерьевна сразу же их переименовала, присвоив фамилии отцов-основателей мирового кинематографа:

— Это Люмьер, это Мельес, а это Гриффит.

— Ну нет, — возмутился счастливый обладатель сразу трех собакольвов. — Это пижонство. Ты бы их еще назвала Никулин, Вицин, Моргунов.

— Ну хорошо, твой вариант?

— Мой? Рэкс, Пэкс, Фэкс.

— Ну уж это совсем глупо!

— Не глупее, чем Люмьер-Мельес-Гриффит.

Что же в итоге? Она звала псов по-своему, а он по-своему, и как ни странно, но Люмьер откликался и на Люмьера, и на Рэкса, Мельес — и на Мельеса, и на Пэкса, а Гриффит спокойно считал себя одновременно и Фэксом.

Однако как они завывали! И как разом кончили выть, едва только хозяин покинул сей бренный мир.

Шоколад появился гораздо раньше собак. В магазине поселка Минвнешторга поставили писклявую коробку. Эол Федорович пребывал в прекрасном настроении, наугад вытащил из мяукающего мира одного из его представителей, тот сразу попал в сильный луч солнца и заиграл шерсткой.

— Ты только посмотри, шерсть какая! Чисто шоколад! Продается?

— Даром отдаем.

— Даром не годится, вот возьмите пятьсот рублей.

В пасмурную погоду — просто черный кот, но на солнце Шоколад оправдывал присвоенную ему кличку. С ним можно было разговаривать, хотя на все вопросы он отвечал одним словом «мурк». Когда Эол Федорович садился работать или читать, Шоколад усаживался к нему на колени и дремал.

— Мне что-то не пишется! Где там этот бродяга? Опять ушастал на блудилище?

— Каков хозяин, таков и кот.

— Марта Апрельевна, я всю жизнь слышу от тебя подобные оскорбления, ничем мною не заслуженные! Кстати, коты не считают нас своими хозяевами. Скорее своими подопечными.

И вот теперь Шоколад, неслышно вернувшись со своих блудилищ, сначала юркнул-муркнул к Марте Валерьевне за спину, потерся, потом спрыгнул, подошел к кровати, на которой лежал его подопечный, и с недоумением смотрел, жмурясь и принюхиваясь, но не запрыгивал.

— Вот видишь, Шоколад... — вздохнула Марта Валерьевна. И вдруг заплакала.