Иржи Швейда - Авария

— Ничего. Просто любуюсь твоей фигурой. Фантастика. Наверняка занимаешься спортом, а?

— В последний раз бегала на стадионе лет пять назад.

— Значит, соблюдаешь диету. Яички кушаешь?

— И не думала. Ты бы меня не прокормил.

— Ну, значит, остается страсть…

— Да что ты придумываешь, скажи на милость? — Марта покачала головой.

— Ничего я не придумываю! Ты роскошная женщина!

— Нечего сразу же ревновать. У тебя, наверное, комплекс неполноценности…

— Ты меня любишь, скажи?

— Я ничего подобного не говорила…

— Тогда зачем танцуешь?

— А мне весело.

— Тогда обещай, что я отвезу тебя домой. Но не забудь, что обещания нужно выполнять…

— Сегодня я пойду к Тане, — наотрез отказалась Марта.

— А я поеду за вами и по дороге тебя умыкну.

— И не думай, этого тебе в жизни не удастся. Я хорошо бегаю.

— Догоню. Как зайца. Освещу фарами, а потом сшибу с ног…

— А что бы ты со мной стал делать?

— Любить.

Она отодвинулась и поглядела на него с явным неудовольствием.

— Ты становишься ужасно пошлым, — возмутилась Марта.

— Я бы тебе не повредил. Осталась бы живая. Как вот теперь…

Камил, потеряв голову, положил ладони Марте на грудь.

— Ого, как бьется сердце…

— Да ты что делаешь-то? — Марта нахмурилась и оттолкнула его.

Этот жест неодобрения несколько охладил Камила. Он смутился. Веду себя, как все прочие ловцы, подумал он. Отвратительно.

— Не сердись, — извинился он.

Она брезгливо держала его на расстоянии вытянутых рук. Было заметно, что ей очень хочется вернуться на свое место.

— Ну что, бросим это занятие? — спросил он.

— Вот доиграют.

Музыка прекратилась. Эту серию я полностью прохлопал, пришло ему на ум, и тут он почувствовал сперва слабое, но постепенно усиливающееся поташнивание. Гомон в кабаке сделался непереносимым. Быстро доведя Марту до ее столика, он выбежал в коридор и оперся о перила. Немного полегчало. От прохлады и свежего воздуха. И покоя. Он прошелся по фойе, выпил в кухне черного кофе без сахара, а изжогу смыл аперитивом с бултыхавшимися в нем кусочками льда.

Марта уже сидела в баре с долговязым черноволосым югославом. Блестя белоснежными зубами, он что-то мило сюсюкал и подливал ей «Чинзано». Выходит, чуть ли не четырехчасовые усилия по реализации программы сегодняшней ночи оказались бесплодны. Поражение на всех фронтах.

Раскурив сигарету, Камил предпринял бесцельную попытку побродить по залу. Несколько раз он подсаживался к знакомым, приличия ради пил с ними вино, которое вообще не лезло в глотку, а только поднимало бурление в животе, выслушал несколько лестных комплиментов о своей игре, которую не сравнить с игрой нового пианиста, уже второго, потому что того, первого, сменившего Камила, Пешл давно прогнал; после перерыва Камил подсел к Михалу за столик под эстрадой. Там торчали две знакомые по прошлому ночному кутежу блондинки; он даже не помнил, как их зовут, и все же завел разговор. Марта оставила своего средиземноморского поклонника и возвратилась к Тане. Камил отметил это с удовлетворением, потому что почувствовал себя не таким обманутым — эта девушка, очевидно, со всеми только шутит, — но, поскольку ночь была еще впереди, он устремил свое внимание на двух доступных и понятных девиц.

— Ты не сыграешь чего-нибудь? — нежно обратилась к нему та, которую он в прошлый раз возил за город.

— Одну серию мог бы выдать, — тихо заметил Михал.

— Да я уже не в оркестре, — отнекивался Камил, — потом, двое не усядутся за пианино.

— Но Пешл был бы не против…

— Тогда пускай он сам об этом скажет.

Пешл будто только и ждал этой фразы; перестав копаться в нотах, он перегнулся через пюпитр.

— Ну что, не сыграешь ли несколько вещичек?

— Какие?

— Ну, «Анжелику», Чайковского, можем повторить и «Сильвию»…

Окинув насмешливым взглядом Радека, Камил пожал плечами.

— Как угодно… Но только вас пятеро, господа, — выразительно произнес он, наслаждаясь свирепым выражением Радековой физии, а потом — естественно, уже заранее решив, что сыграет, потому что сегодня он хотел, должен был играть, — сел за пианино и погрузил пальцы в клавиши.

Сегодня ему игралось лучше, чем в предыдущие ночи, проведенные здесь, сегодня у него получалась музыка, потому что он чувствовал себя покинутым и никому не нужным; Камил играл, варьируя аккорды и длительности, точно угадывая, что забирает слушателей до глубины души, что рождает в ней экстаз, делает открытой добру и красоте; он заставил музыку выразить то состояние, когда человек, в бессилии и печали размышляя над своим ничтожеством, просто не знает, как жить дальше, а потом, сняв руки с клавиш, безнадежно свесил их вдоль тела, некоторое время посидел в этом положении, потом поднялся, как маэстро, и опустил крышку.