Иржи Швейда - Авария

— Сойдет? — спросил Петр.

— Ничего.

— А об отоплении договоримся?

— Когда мне понадобятся твои паршивые гроши, я тебе звякну! — бросил Камил, озлясь, что он не в состоянии швырнуть эти сотенные и отказаться от них, а избранная им форма наказания не произвела на Петра заметного впечатления; он хлопнул дверью. Собственно, я такая же свинья, как и он…

Сидевшие в зале образовали тесный кружок. Казалось, что они и впрямь очень веселы. Все были вдрызг пьяны и не признавали никаких запретов. Эсперанто гнусности, мелькнуло у Камила; подойдя к Регине, занятой приготовлением желто-каштанового грога — от нее так и разило ромом, — он с ненавистью хлестнул ее словами:

— Впервые вижу бабу в роли евнуха!

Он расквитался с ней за тот презрительный взгляд, которым она окинула его вместо приветствия, и через холл прошел на террасу. Сеансы любви в верхних покоях с лихвой возместят Петру все, что он вынужден был мне вернуть.

Не в силах унять беспокойства, Камил серпантином спускался вниз, в долину. Куда-нибудь. Собственно, никуда. Какими же возможностями бегства и взлета ты располагаешь, Камил Цоуфал? С опустошенным наполовину баком четвертый день беспомощно и глупо мечешься ты между Литвиновом, Теплицами и Мостом, по рукам и ногам связанный, полный непостижимого и безумного упования, что за тебя все решит некая фатальная сила, не воплощенная ни в одну конкретную форму.

Роскошный, надменный майский день. Неизменно серый Литвинов сказочно сверкает под солнечными лучами, как будто наивная картинка из альбома с разноцветными фотографиями. По тротуарам расхаживают, тесно прижавшись друг к дружке, влюбленные, на трамвайной остановке целуется парочка.

Это я утратил. Раз и навсегда. Куда же подевалось наше чувство, наша любовь, ведь она на самом деле была, пока из-за какой-то нелепости не обратилась в страх, любовь, от которой перехватывало дыхание… Возвращаться назад нет мочи. Да и некуда возвращаться. Поселюсь один в какой-никакой пршибрамской общаге, бог весть с кем, потому что инженером в шахте меня не поставят, значит, с каким-нибудь бедолагой вроде меня, он будет растапливать печь моими книгами, а пластинки приколотит к стене вместо украшений. Надеяться, что Мира позвонит и скажет, что едет со мной, — пустое дело…

Перед виадуком за Литвиновским вокзалом Камил остановился и вышел из машины. Солнце слепило, пришлось прищуриваться. Ну что ж, прощай, любимый город. Не нужно бы уж сюда больше возвращаться. Никогда. Мужчина должен уметь уходить, хоть это и нелегко. Здесь я провел двадцать семь лет. Целую жизнь. Жил тут, витая где-то в облаках. И основательно узнал тебя. Оба дома, где мне довелось жить, высоко подымаются в небо, выделяясь на фоне твоего скромного мягкого овала. Окна обоих домов отсюда прекрасно видны, отчетливо различимы.

Взглянув на удивительно ясный горизонт, будто затянутый голубым балдахином, на вершины Крушных гор, с трех сторон окружающих город, на облитые солнцем макушки елей, покрывающих могучие холмы густой зеленью, Камил затаил дыхание. Нет, сегодняшний день никак не годился для прощания! Ну отчего не льет дождь?! Отчего этот нелепо прекрасный, мучительно напоминающий о счастье вид не затянет легендарной смрадной мглою?! Четвертый день подряд я шляюсь туда-сюда и повсюду наталкиваюсь на самого себя. Четвертый день. Могли бы уж и похоронить!

Камил глубоко вдохнул пряный весенний воздух, с трудом отвел взгляд от переменчивой панорамы, сел в машину и резко дал газ. Бешено пролетел мимо химзавода, на три километра растянувшегося вдоль шоссе, мимо величественного административного здания, где завтра его будут судить и где вынесут приговор, где отец передаст ему пробитый билет, выдворяя навсегда; наконец бетонная ограда, которой окружено предприятие с левой стороны, кончилась. Камил повернул зеркальце и больше не оглядывался назад.

В Мосте он сперва заехал в отель «Прага», расположенный на старинной площади, наполовину уже разоренной строительными работами. Через несколько лет здесь будет огромный угольный карьер. Пройдет несколько лет — и сердце и неизбывная печаль превратятся в пустыню. Он заказал себе ужин, выбрав в меню самое лучшее, потому что карман его отягощали двадцать тысячных купюр — основательный фундамент будущего, — спокойно поел, распрощался и наконец отправился в «Гневин», бесповоротно убив в себе червяка укоров, сомнений и сокрушающих воспоминаний.

Чувствуя после сытной еды мучительную жажду, Камил поставил машину, в которой возил обломки своего прежнего мира, перед архитектонически чудовищным зданием ночного бара. Заходящее солнце перестало посылать изнуряющие лучи; Камил, одернув безупречно сшитый пиджак, решительно ступил на широкую лестницу.