Иржи Швейда - Авария

Как далек путь домой, путь, который на машине я проделывал за несколько минут, блуждания вокруг дачи в горах в снежную метель…

Наконец показались темные силуэты обрницких «башен». Перескочив канаву у шоссе, Камил перебрался через заболоченный пустырь и, обессиленный, остановился у среднего дома. Тихое жужжание ламп дневного света только усиливало и углубляло тоску. Голубоватый свет воссоздавал угрюмую атмосферу бессонной ночи, проведенной на западном участке. Эта авария означает мой собственный бесславный конец.

Окна квартиры на четвертом этаже голубовато светились. На балконе развешены пеленки, свитерки и платьица. Она вернулась. Они обе вернулись. Отперев входную дверь, Камил вошел в коридор. Клеть лифта застряла в шахте меж этажами. Красная контрольная лампочка под кнопкой вызова сигнализировала поломку.

Значит, пришлось с Дитункой на руках взбираться по лестнице, подумал Камил. Может, попросила кого помочь… Может быть, и помог кто.

Перед белой дверью, на которой все еще не было визитной карточки с их фамилией, он остановился. За дверью — его всамделишный мир. Мир, куда ему хотелось приходить со всем и ради всего — и за утешением, коли уж он очутился на дне, как вот теперь. Но что делать? Отпереть и узнать обо всем. Выслушать приговор, самый тяжкий из тех, которые он когда-либо выслушивал и которые наверняка еще предстоит услышать.

Словно пригвожденный к полу, оцепенело глядел он на матово поблескивающую поверхность и никак не мог проглотить слюну. Вот ты стоишь здесь, инженер Камил Цоуфал, герой мечтаний и грез, которые ты так целеустремленно и эгоистически претворял в жизнь, стоишь перед дверью своей квартиры, где спит твоя жена, которую ты оскорблял и, более того, убеждал, будто все, что ты делаешь, только ради ее добра; там посапывает Дитунка, так горячо любимая тобой, хотя и ее ты намеревался покинуть, — стоишь, беспомощный, и трясешься в ожидании последнего приговора.

Долго стоял Камил, все не решаясь отпереть дверь, потом на цыпочках приблизился к полупритворенной двери спальни, откуда слышалось их дыхание. Сквозь щель в занавеске через окно в спальню с улицы пробивался мягкий белый свет. Как будто занимается утро, хотя до наступления рассвета еще несколько часов. Дитунка спала без одеяльца, забившись в угол постельки. Осторожно подняв ее, он положил дочь на бочок и прикрыл одеяльцем. Потом взглянул на Здену. Она лежала, закинув руки за голову. Она всегда засыпала так… Прежде, когда она засыпала, он вставал, издали смотрел на нее, задыхаясь от блаженства, от сознания, что такая женщина принадлежит ему. В эти минуты он любил ее до безумия. Как вот теперь. И вновь его зазнобило от страха, что решение вернуться пришло к нему поздно. А что, если она тоже все решила? Что, если для меня в ее жизни уже не осталось места? Что тогда? Бродить по республике с душераздирающим чувством, что самые близкие люди перестали для меня существовать? Дитунка, Зденка, отец и мать…

— Здена, — тихонько окликнул он и ощутил тяжкий гнет печали и неги, который сжал ему горло, так что невозможно было вздохнуть.

Ему показалось, будто она шевельнулась. Но это могло показаться в неверном мерцающем свете утра. Он отступил, снова набираясь решимости. Разбудить ее, объяснить, просить, умолять… А что, если на самом деле все ни к чему?

— Папа! — раздалось за его спиной.

Он оцепенел, словно пораженный выстрелом, и лишь немного погодя медленно обернулся назад. Дитунка в длинной ночной рубашонке стояла в углу кроватки, маленькими пальчиками сжимая деревянные перильца, и щурила на него заспанные глазки.

— Папа! — позвала она, засмеялась и, пытаясь привлечь к себе его внимание и угодить ему, проделала целую серию своих кувырков и штучек.

— Да, папа пришел, — вздохнул Камил и почувствовал, что на глазах у него выступили слезы.

— Писёл, — повторила Дитунка, добралась до самого угла кроватки и, опершись, умоляюще протянула к нему ручки. — Папа, — вздыхала она.

— Разве об этом нужно просить, — завертел головой Камил, подошел к кроватке и поднял Дитунку на руки.

Она была легонькая, тепленькая, прогретая сном, гибкая и мягонькая, будто птенчик. Благоухала вечерним мытьем и детской чистотой. Любовь моя. Самая большая. Жизнь моя. Поэма. Моя симфония…

— Папа, — заворковала она, довольная, свернулась клубочком и прижалась лицом к его груди. — Папа, — снова выдохнула девочка. Будто он — драгоценность.

Дита заснула у него на руках. Тихонько посапывала, словно рассказывая о чем-то, отыскивая головенкой самое удобное местечко на груди. Он глядел на ее маленькое тельце и еле переводил дух. Меня долго не было. Я страшно долго отсутствовал… Я почти забыл, и ты никогда не узнаешь, как это невыносимо больно.