Иржи Швейда - Авария

На танцплощадке раздались бурные аплодисменты. После полуночи тут аплодируют всем без разбору, подумал Камил и, не обращая внимания на «бис», сошел с эстрады.

Радек, сидевший за столиком для музыкантов, как будто только очнулся от приятных сновидений.

— Прошу, — проговорил он, кивнув в сторону бара. — За такую игру ты заслуживаешь целой бутылки.

Мария подала им два бокала коктейля. Камил, отхлебнув, удивленно поднял брови.

— Да он сладкий…

— Как соска, — улыбнулся Радек. — Музыканты имеют на это право. Виртуозы, как и всякие художники, могут позволить себе этакую экстравагантность. Я тебе не льщу. Я на это непригоден.

Камил почувствовал, что краснеет. Радек не баловал его похвалами, а это признание было больше чем похвала. Он был одинок. Отчаянно одинок и — в беде. Признание Радека до страдания возбудило в нем жажду дружеского доверительного участия. С другом всегда все легче. Истинный друг ближе жены. Истинный друг — это такая величина, которую всякий должен ценить, но его нужно уметь завоевать и удержать. Этим искусством Камил не очень владел. Поэтому был так одинок.

— Смеешься, — горько проговорил он.

— Ничего более серьезного я никогда тебе не говорил.

Камил снова хлебнул и — посреди нестерпимого гама — испытующе взглянул на Радека.

— Слушай, Радек, никак мне не понять, отчего ты меня ненавидишь?

Грустно усмехнувшись, Радек в задумчивости закусил губу и покачал головой.

— Знаешь, чего я тоже не могу уразуметь, Камил? Как прекрасный музыкант в повседневной жизни может быть таким дерьмом? — сказал непреклонный Радек, поставил пустой бокал на стойку и сполз со стула.

— Постой. — Камил инстинктивно схватил Радека за руку.

— Чего тебе?

Бывают минуты, когда кажется, что ты можешь вынести любую правду. Это такие минуты, когда человек скатился на самое дно, где он страшится остаться один и клянется себе, что готов выслушать любую жестокость и это принесет ему облегчение. Именно такие минуты переживал сейчас Камил. Он не собирался каяться, нет, он даже не думал об этом, он просто знал, что сейчас не может отпустить Радека.

— Ты же ничего мне не объяснил, — сказал он.

— А ты что хотел услышать? Что ты дрянь мужик? Послушай, ты вообще чего о себе воображаешь? Добра ты никому не делаешь, а хочешь, чтобы тебе кланялись, благодарили и шлепались перед тобой на задницу. Я никогда не претендовал быть блюстителем нравов, но, увидев, как ты увиваешься за этими щетками, с удовольствием набил бы тебе морду. Но в таких случаях надо советоваться с психиатром, а я тебе не врач и не судья.

Радек вырвался из рук Камила и меж стульями стал потихоньку пробираться к эстраде.

Камил остался в одиночестве. Первый приговор. Бесцеремонный и неожиданно болезненный. Изгнание, полная изоляция. Нигде никого, даже в этом кабаке. Он налил себе очередную стопку. Уже вообще не ощущая спиртного, он чувствовал только жгучее жжение в пищеводе и желудке. Опустил голову на прохладную мраморную доску стойки. Черные змееподобные жилки заплясали перед глазами. Окружающий гул, налетев шквалом, переходил в милосердное, тихое, отдаленное жужжание, а потом, снова возвращаясь, нестерпимо, до боли в голове, усиливался. Словно из дальней дали до него доносились какие-то невразумительные, неразборчивые слова. Он чувствовал, что его трясут за плечо, но не шевелился.

— Пан инженер, пан инженер, очнитесь! — убеждал его кто-то прямо над ухом.

— Такая пьянь, а еще инженер? — произнес чей-то другой, неприязненный голос (наверное, вахтерша с химзавода, пришло ему на ум), обозлившись, что какой-то адепт на место за стойкой бара корчит из себя моралиста, он раздраженно поднял голову, но ослепительно яркий белый свет ударил по глазам и раскаленной иглой проник глубоко в мозг, так что вся комната пошла кругом; пошатываясь, неуверенно, Камил сполз с высокого стула, что-то пробормотал портье в ответ на его невразумительные вопросы и, держась за перила, стал медленно продвигаться вниз, на выход.

— Ты уже уходишь? — кто-то на полпути остановил его вопросом.

Он оглянулся. Блондинка, участница давнишнего ночного кутежа, медленно шла за ним следом.

— Там страшно, — выдохнул он, махнув рукой навстречу шуму, вырывавшемуся из кабака.

Девица вызывающе рассмеялась.

— Нынче ты, наверное, не довез бы меня, а? Но мы можем пройтись пешком, там так хорошо… — Она подхватила его под руку. — Все равно Ружена поехала с Михалом. Раньше четырех-пяти не вернется.