Игорь Родин - Совесть палача

Мне же с утра, как ни странно, было хорошо. Просто потому, что вчерашний хмель ещё не до конца выветрился. И в голове было пусто и звонко, бились о ватные стены черепа простые понятные мысли. О том, что надо всего-то взять и отвести Афанасьева в подвал и пустить ему пулю в затылок. Но, перед этим выяснить про хитрую обходную тропу. И всё. Больше никаких лишних навязчивых саднящих мыслишек о том, что опять придётся марать руки и брать на себя грех. Это придёт после, когда опьянение рассеется.

Пора.

Он обречённо встал, оглянулся вокруг, будто попал в свою камеру впервые, подхватил с койки узелок со скарбом, теперь уже бессмысленным и ненужным. Но, такова процедура. Исполнялся ритуал, и все персонажи играли свои роли в спектакле с кровавым финалом. Нарушать его торжественность пренебрежением к деталям — святотатство и кощунство. И мы все старательно исполняли их в силу скромных актёрских способностей.

Когда Афанасьев вышел в коридор, а я следом за ним, замыкающим, контролёр привычно прислонил зека лицом в стену. Прокурор Костя, доктор Мантик и халдей из пресс-центра Лёха стояли в ряд, молча пялясь на этот исход. Впереди короткий путь на Голгофу, последние секунды и зрелище на таинство наступления смерти, переход живого в неживое, сакральное отхождение души. Но всю торжественность момента подпортил сам Михаил Викторович, понимая, что сюда ему больше не вернуться, а заявить о себе «народу» он может только сейчас. И он принялся кричать:

— Прощайте, братья!! Жизнь ворам!! Процветать и крепнуть всему людскому ходу воровскому!

— Тихо!! — сунул ему кулак в печень захлопнувший камеру контролёр.

Мы, все остальные, большие и маленькие «звёзды», оторопело онемели, а вот в соседних, обитаемых камерах прошло шевеление. Я каким-то шестым обострившимся чувством различал, что там происходит, за этими дверьми.

— Прощай, брат!! — вякнул из своего глухого узилища визгливым фальшивым истерическим фальцетом маньяк Бондаренко.

— Удачи!! — с открытой издёвкой превосходства плеснуло мерзостью из-за двери с Дубининым.

Остальные две обитаемых камеры молчали. Только явственно тёк по полу тонким ледяным слоем страх из-под двери Иванова, который теперь, наверное, застыл и сжался в ужасе, весь превратившись в слух, воочию чуя, как смерть шагает мимо, совсем рядом, на этот раз, пощадив его. А вот из камеры Кузнецова ватой толкалась непробиваемая спокойная тишина. Не струились оттуда никакие эмоции. Может, он спал?

А наша скорбная процессия споро отправилась в нижний уровень, в подвалы, к душевым, к эшафоту. Когда контролёр открыл заветную дверь, я подхватил его за локоть и отвёл чуть в сторону, всем видом показывая, что имею некий интерес, не такой скрытый, чтобы таиться от остальных, но и не такой явный, чтобы объявлять его при всех.

Перегар от меня наносило такой, что контролёр невольно поморщился, но постарался не подавать вида. Никакие жвачки не смогли перебить этот «трахан» из спирта и жжёной древесины. Только сейчас не до миндальных реверансов.

— Скажи, прапорщик, эту душевую мониторят?

— Да. Установили недавно камеру и тут, — кивнул подвальный исполняющий обязанности апостола Петра с ключиками, а вернее, просто неразумный Буратино, по недогляду сегодня владевший всеми ключами, кроме золотого.

— Сейчас дуй на пост, отключи её. Это Калюжного бредовая идея снимать такие «видео»?

— Так точно! Только нужно письменное распоряжение, — попытался отбрыкнуться прапорщик, боявшийся своего зама по воспитательной работе, то и дело кружащего по катакомбам тюрьмы, больше, чем высоко сидящего и редко появляющегося начальника колонии.

— Будет тебе бумажка, — я нахмурил брови. — Фамилия твоя как?

— Прапорщик Миронов.

— Так вот, Миронов, я приду, проверю запись, заодно лично тебе распоряжение своё доставлю. Окажу, так сказать, честь. Не подведи. Или будет, о чём подумать на досуге, когда за невыполнение схлопочешь служебное несоответствие. Смекаешь? — подмигнул ему я с заговорщицки-залихватским видом серьёзно пошутившего кота, прижавшего когтями мышь.

— Так точно, товарищ полковник!! — посерел лицом Миронов. — Разрешите выполнять?

— Бегом!

Ишь ты, какие все стали грамотные! Уже прапорщики норовят, наступив на горло традициям и субординации, открыто хамить, страхуя свою задницу. Кого он больше боится? Явно не меня. Плохо. Распустил я их своим мягким отношением. Ведь я всегда старался манипулировать перед носами своих подчинённых пряником, а не арапником. И вот к чему это приводит. Говорят, куда зека ни целуй, у него везде — жопа. С этим я согласен, убедился на собственном опыте. А вот сотрудники почему-то тоже принимают доброе отношение за мою слабость, и норовят меня исподволь «нагнуть». Мы, кажется, давеча с Петей об этом как раз говорили. Что ж, получается, поговорка про поцелуи актуальна и для личного состава. Да что там говорить, я как-то слышал, что они называли сами себя: «зеки в камуфляже». Кругом одна пакость.