Игорь Родин - Совесть палача

— И то верно! — усмехнулся, наконец, Петя.

И после этого мы ещё пили и пили, пока все запасы не кончились, тарелки не опустели, а солнце не ушло незаметно за край земли, оставив нам только мутные сумерки. Жёлтым больным светом проклюнулись фонари. Таранили тьму «галогенами» дорогие иномарки. Огни реклам расцветили улицы праздничными новогодними разноцветными гирляндами. Пора было ехать домой. Завтра ещё «исполнять» мою куколку, беременную надеждой. Надо быть в форме.

Петя вёл себя хорошо. Не рвался «по бабам», даже не отрубился, не дождавшись моего такси. А я до последнего держал себя в руках, пока не хлопнула за мной дверца, вывалив меня перед дверью моего подъезда. Таксист уехал, спеша на новый вызов, зажав в клюве щедрые чаевые сверху оплаты за услуги. Я же, качаясь, поднялся к себе.

Скинул одежду, проверил будильник и, выключив свет, рухнул в койку. Но спасительный сон не пришёл сразу. Я с удивлением вдруг обнаружил через пару минут, что кровать моя начинает слегка взмывать над полом и плавно, ускоряясь, раскручиваться. Давно меня не накрывали «вертолёты»! обычно, вслед за тем, как она раскрутится на всю катушку, следовал праздничный фонтан из ранее подготовленной, измельчённой и полупереваренной закуски. А сегодня желудок вёл себя на удивление примерно. Не сокращался, не давил на рёбра, сидел себе внутри тихо и делал вид, что его вообще нет. А сон, затянутый водоворотом крутящейся кровати, наплывал, как угол савана, постепенно проникая в голову, изменяя мир, пуская в него сюрреализм и фантасмагорию.

И вот уже я увидел себя стоящим на чём-то твёрдом, а в руках оказался старинный деревянный резной штурвал. Как у пиратского корабля. Сам корабль я рассмотреть не успел, потому что увидел, как над ареной, вокруг которой шло круговое моё движение, плывёт никелированная тумба с облезшей обивкой. А на ней, впившись когтями в бархат, напряжённо ловит равновесие старый поблёкший лев. И глаза у него, хоть и пялились на меня, теперь были растерянными и испуганными. Совесть одолели сомнения. Она боялась этой странной карусели. Виски встал непробиваемым щитом на защиту моего спокойствия. А я лихо вертел штурвал и освобождённо смеялся. Мы, как две панночки, носились по кругу, а нас разделял невидимый плотный барьер. Мы были недостижимы и неуязвимы друг для друга. Оставалось только куражиться и строить рожи. Пока манеж не рухнул вниз, а вместо него не возник страшный свинцовый водоворот, куда нас потащило вниз по спирали.

Только мне уже было ничего не страшно. Я видел, как боялся плешивый лев. И перед тем, как ухнуть в чёрную воронку беспамятства, я услышал, как из скрытых цирковых динамиков прорезались оглушающие аккорды финала песни. Своим высоким, надрывным, поставленным голосом девочка Земфира, любительница сюра, орала мне в уши: «Созрела!! Созрела!! Созрела!! Созре-е-е-ела-а!!!»

Бабочка созрела…

— Афанасьев Михаил Викторович, тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года рождения, — читал я формальные сведения из дела. — Осуждён по статьям сто второй, пункты: «а», «в», «г», «д», «з», «л»; сто сорок шестой, пункты: «б», «г». Приговорён к высшей мере наказания — расстрелу. Собирайтесь, Михаил Викторович, вас переводят в другой блок.

— Не ври, гражданин начальник, — скрипуче, с натугой протянул с койки Афанасьев. — «Рассчитывать» ты меня ведёшь. Я ж знаю. Вон, сколько народа ждёт за тобой. Целая «капелла»!

Комедию я ломал чисто формально, потому что того требовал официальный протокол. Смертник уже две недели знал, что будет казнён. И всё это время тихо квасился в рассоле грустных безнадёжных мыслей. Вызревал, носил в себе моё золотое зёрнышко, мою личинку бабочки-надежды, мою тайную тропку-лазейку, обход недрёманной совести.

И, надо сказать, ела она его изнутри славно. Точила, разъедала, росла и крепла. Я видел, что она созрела вполне, налилась ядовитыми соками страха. Судороги тяжких размышлений пробегали по её крепкому упругому телу. Вот-вот лопнет кокон и тогда надо не зевать, ловить её сачком слуха, силками понимания, прятать в ячейку памяти, фиксировать булавкой воли.

А сам Афанасьев сильно сдал за эти две недели. Похудел, обвис кожей, заморщинился. Ввалились щёки и глаза, поникли плечи, усох он и даже стал меньше ростом. Точил его непроходящий ужас скорой неминуемой смерти, выкручивала судорога безнадёги, лихорадочно билась мысль о чуде. Перестал он смахивать на хищную рысь, теперь походил на старое, набитое опилками и дрянью, чучело испуганного филина. Или белой полярной совы в седых перьях. Но, теперь уже не важно, как выглядит клиент. Он свою миссию в этом мире закончил. Осталась пара формальностей. Добыть зерно и влепить ему в «башню» освобождающую пулю.