Игорь Родин - Совесть палача

Я слишком долго шёл к женитьбе. Как путник сквозь ураган. И пока я брёл, пригибаясь и закрывая глаза от ветра, он срывал с меня эти желания, как корку. Уносил сначала маленькие кусочки, то, что мог урвать, потом отваливались целые лоскуты. И к тому моменту, когда я достиг заветного порога, последнее хотение уже унесло куда-то за спину, похоронив в песках и пыли привычек. Я успел обрасти вместо сорванной кожи новым панцирем холостяцких привычек, как голый рак-отшельник погружает мягкое уязвимое тельце в пустую раковину. И сама мысль, что опять придётся обнажаться, выкидывать старую раковину, чтобы по кирпичику строить новый комфортный добротный дом на целую семью, меня страшит и отворачивает.

Да и нет сейчас возможности жениться официально. Придётся кому-то увольняться с работы. А это вновь проблемы, революция и разруха. Это такая скала, о которую разобьётся любое счастье на самой крепкой семейной лодке. Карусель, неразбериха, головная боль и бедлам. Зачем мне это всё?

— А я женюсь. Когда выйду на пенсию, — веско сказал я. — Мне просто надо немного времени. В себя прийти. Отойти от всего этого. Короче, побродить, пока не верну себе спокойствие и способность мыслить рационально. А то с этими делами меня, вишь, как заносит!

— Вижу. Ладно, Танюху ты любишь. А меня? — у Пети началась его любимая в таком состоянии забава, условно называемая: «Ты меня уважаешь?».

— Конечно, мой маленький наивный друг! — повеселев, сообщил я.

— А вот ты мне не друг! — сделал шокирующее заявление Петя. — Ты мне брат! Больше, чем брат!

— Да, да, — я пожал протянутую мне руку. — Извини, ошибся, не так выразился.

— А зеков своих любишь? — продолжал странную игру с подвохом Петя.

Вот тут уже сложнее. Любил ли я этих «ближних», волею судьбы приставленных ко мне, чтобы я, в конце концов, сделал из них «новопреставленных»? Нет. Никак пока не получается почувствовать к ним хотя бы симпатию. К самым первым моим жертвам я не чувствовал ничего, кроме страха и омерзения. Злобы и досады, что мне пришлось пачкать руки их кровью, а душу мазать грехом. К Димарику я чувствовал презрение. К Иванову, незадачливому взяточнику, я относился нейтрально. Как к корове, просто стечением обстоятельств вынужденной пойти на мясо. Афоню я почти уважал. Берёг, но с корыстью, ведь он мог принести мне бесценный дар надежды. Хоть и придётся его для этого пустить в расход. Это уже смахивает на ритуальную жертву. Или у меня просто мозги уже закипают. А вот к Дубинину оставалась стойкая ненависть и ни капли любви. Его я сознательно не хотел любить, и заставлять себя даже пытаться это сделать было мучительно и противоестественно. Наверное, не созрел я ещё для таких подвигов или обстоятельства ещё не сложились. И ещё эти два странных человека, маньяк Бондаренко и убийца Кузнецов. С ними я ещё не разговаривал, а у последнего даже о «подвигах» его не читал в личном деле. К ним я никак пока не отношусь. Они — просто серый фон, общая масса. Их можно любить. Нужно.

Ведь надо же когда-то начинать?

— Петя, — сказал я. — Я честно пытаюсь это делать. Мне тяжело. Я ломаю себя об колено. Трудно сказать однозначно, но, забегая вперёд, я буду их всех любить. Как только научусь хоть немного это делать.

— Хорошо, — серьёзно кивнул Петя. — Тогда последний вопрос.

Вот оно. Хитрая Петина подводка закончена, сейчас будет неожиданная развязка. И он, конечно, не подвёл:

— Вот, например, к тебе, такому любящему всех и вся, неожиданно попаду я. Мало ли? И тебе надо будет меня расстрелять. Ты как? Больным скажешься, на помощников «съедешь»? Или сам меня «исполнишь»? И как будешь казнить? Любя?

— Если нарушишь закон, казню, — жёстко сообщил я ему.

И замолчал. Налил себе ещё, выпил весь бокал залпом. Закурил. А Петя всё смотрел, прищурясь, гонял в тяжёлой хмельной голове новую информацию. И я ждал, что сейчас начнётся землетрясение. Содрогнутся столпы и основы нашей дружбы, нашего братства, покатятся валуны обличений, острая крошка упрёков, увесистые голыши разочарования, пойдут под ногами трещины обвинений в предательстве.

Но Петя только цокнул языком, налил себе самогона и закинул огненный прозрачный шарик в рот. Не чокаясь и без тоста. И тоже закурил. Потом, всё же подобрел и развёрз уста:

— Не бери в голову. Это я так, утрировал. Но, за откровенность спасибо.

— Я это сделал бы не потому, что боялся бы с работы полететь или из вредности, мол, я тут тебе комедию ломаю, а на самом деле давно тебя ненавижу и непременно воспользуюсь таким шикарным случаем, чтобы тебя в могилу загнать на законных основаниях, — принялся наводить мосты я. — Просто я думаю, что тебе было бы приятнее, чтобы это с тобой сделал я, а не какой-то посторонний, не знакомый тебе лично, дядя.