Игорь Родин - Совесть палача

Главный бухгалтер, подполковник Хворостова Людмила Даниловна. Я всегда ловлю себя на мысли, когда вижу это грандиозное нагромождение роскошных рубенсовских форм, что ей для завершения образа не хватает кружевного чепца. И тогда будет полное совпадение с известной всем черепахой Тортиллой. Был такой фильм в моём детстве, про приключения Буратино. Так он там на кувшинке поразительных размеров, которой можно было запросто похоронить Дуремара вместе с Карабасом одним махом, встретил ту самую черепаху в чепце. Вот только Тортилла была добрая и мудрая. А наш бухгалтер — само зло.

При старом начальнике отгрохала гараж и дачу, прикупила джип и моталась в отпуск в Чехию и Болгарию. И это ещё до повышения заработных плат. А когда я принял бразды, у нас с ней состоялся конфиденциальный разговор. В его ходе выяснилось, что делиться она со мной категорически не планирует и при моём несогласии с таким положением использует все имеющиеся у неё рычаги. То есть, подставит меня по полной программе. Я, в свою очередь, сообщил ей, что как пламенный «чекист» вижу себя только с чистыми руками и прошу её не примазывать меня к своим грязным схемам. Главное, чтобы дебет с кредитом сходились тютелька в тютельку, и любая комиссия видела только кристально чистые отчёты. Короче, пусть она себе и дальше ворует, но чтоб бухгалтерия была в порядке. На том и сошлись. И спорить с ней бесполезно. И профита не увидишь и геморрой огребёшь. И теперь у нас такое тонкое перемирие, как у кошки с собакой, вынужденных жить в одной комнате. С её улыбочки яд капает, полы прожигает, а моя преувеличенная вежливость сильно смахивает на стёб. Так и живём.

Начальник медицинской службы, майор Мантик. Слон в кителе. Сидит, щёки надувает, вспотеть уже успел где-то. Этот «кабан» майонезный из близкого круга. Как говорится, сволочь, но своя. С ним позже, после «дележа пирогов» разберусь.

Ну и несколько капитанов и лейтенантов из второстепенных служб и подразделений. Радисты, ИТСО-шники, девки из канцелярии. Так, для кворума и приданию сходке вида демократического вече. Статисты безмолвные, крепостные герасимы, со всем согласные. Мебель, массовка.

Я с умным видом шевелил бумажки на столе. Делал вид, что озабочен текущим положением. Время от времени отрывался и справлялся, готов ли отчёт за квартал, имеются ли не устранённые недостатки по всем службам и предложения по их устранению. Сообщил, что пора бы уже озаботить личный состав прохождением плановой диспансеризации. Пусть заранее начинают, а то вечно тянутся, как хрен по наждаку.

Они кашляли, ёрзали стульями, докладывали преувеличенно бодро и браво. Молодцевато. Пялили на меня зенки без стеснения, а мне было неуютно в этом змеином гнезде. Сочился гной по кителям, блестя капельками на значках, наносило острой ядовитой отравой притворного уважения, спрятанной, как шило в мешок с ненавистью, под столом натекла кислая лужа презрения. Пора было сворачивать это шапито.

— Я раскидал тут предварительный план по премиям, потом каждому скину на «мыло». Обсудим с несогласными в рабочем порядке. При адекватных аргументах пересмотрим и поправим.

Они повеселели разом, зашевелились, затопотали копытцами, засучили алчными грабками. Премия им нравилась. Она вознеслась из-за моего кресла, сияя золотым светом, как статуя тельца. Это было их материальным воплощением убогих желаний, корявых мечтаний и тёмных вожделений. Премию они любили и почитали больше меня. Золотой свет мирил их со мной, а скорее, просто скрывал меня от их глаз, радуя и делая счастливыми. И только немного портила торжество одна маленькая мысль, что между тельцом и ими есть одно досадное препятствие. Начальник колонии, полковник Глеб Игоревич Панфилов. Нигилист и извращенец. Тряпка и размазня. Охальник, спящий с маленькой ничтожной медичкой, и выскочка с палатой ума, пользы от которого нет никому, а одни неприятности и головная боль. Потерпите, грифы мои подчинённые, лев ещё жив, ещё не падаль. Немного осталось.

Интересно, а им совесть является пред светлы очи? И если является, то в виде кого? Хотя, очи их давно заплыли жиром равнодушия, бельмами заносчивости, коростой чёрствости и эгоизма. Гноятся они двуличием и приспособленчеством, запорошило их мусором дрязг, ссор, нервной усталости и недовольства жизнью. Они не видят не только совесть, им даже не разглядеть мотоциклиста, что стал для меня символом нелепости обмена местами. Они всегда хотят встать на другое место, предварительно выпихнув с него бывшего счастливца. Не понимают, что попадут впросак. Никогда чужое место лучше не будет. Это оно со стороны только кажется более привлекательным, а на деле — раз, и всё меняется к худшему. Это закон.