Игорь Родин - Совесть палача

— Это ещё неизвестно, начальник, — недовольно сообщил мне Михаил Викторович. — А про совесть ты зря разоряешься. Не коробит она меня. Я жил так, как жил, никто мне другой жизни не давал и не показывал. Я её просто не знаю.

— Ты слепой? Вокруг не пытался смотреть? Или попробовать хоть разок? И не плети мне про то, как трудно выбиться зеку в люди, как все его топят и унижают, прав лишают. Слабых топят. Сильные выплывают. А слабые опускаются на дно, где им привычнее, где они — короли и грозные лихие авторитеты. В грязи и крови вы там ползаете, а друг друга горячо убеждаете, что только так и правильно, что человек человеку — волк, что сильный ест слабого. Но ты ведь слышал о заповедях? Это ведь неформальный закон, зато какой! Все о них слышали! Все уважают! Только никто не выполняет! Вот и имеем в итоге старого больного человека, у которого ни кола, ни двора, ни семьи, ни детей. Зачем ты жил? Небо коптил? Паразитировал? Кому ты помог? Кого утешил? Кто тебе руку протянет? «Грев» сунут дружки и помянут разок при случае. А тебя не будет больше. И могилы твоей не будет. Растворишься ты в мировом пространстве, как сахар в стакане, и забудут тебя, словно и не было никогда гражданина Афанасьева. А многие ещё и сплюнут с облегчением, мол, сдох, упырь, туда и дорога. Так? По большому счёту?

— Загнал ты меня в угол, начальник, — нахохлился, втянул голову в плечи Михаил Викторович. — Отмазываться, придумывая, что были у меня друзья хорошие и бабы верные, это и, правда, себя обманывать. И выходит, зря я жизнь прожил. Впустую. Никого не родил, ничего не построил, не посадил. Обидно. Вот теперь, когда ты мне так ловко растолковал, обидно. Есть одна надежда, дадут мне «пятнашку» вместо «вышки», отсижу примерно, может даже по УДО выйду. Тогда на закате жизни успею кому-нибудь помочь. Кого-нибудь согреть. А в Бога я не верю. Во все эти байки про Рай и Ад. Не спорю, есть там что-то в космосе такое. Ведь души, говорят, реально существуют. Как один умник в передаче говорил, что душа, как пакет информации в этих ваших компьютерах. И когда она вылетает, то информация где-то там записывается и оседает. Навечно. А то, что за мои грехи я в Аду гореть буду, так это липа полная. Дичь.

— Никого ты, выходит, не боишься, ни Бога, ни людей, а лишь жалеешь, что мало погулял? Что «менты» — козлы тебя за подвиги «закрывали», суки, жизни не давали, а вот теперь совсем за горло берут, «вышкой» угрожают? — запустил я главный шар, решающий всю партию.

— Не понял ты меня, начальник, а вроде умный человек, — посуровел и погрустнел одновременно Миша Афанасьев.

И перестал сутулиться, а выгнул грудь, растянул морщины и на миг помолодел даже. И голос теперь не скрипучий стал, а некая трубность в нём появилась, торжественность.

— Заглянул я в себя, с твоей помощью, не скрываю. Без «понтов» и «пурги». И увидел то, что тебе и так со стороны видно. Но тебе-то это легче видеть было, ты насмотрелся таких, как я. Только разница в том, что смотрел ты на них с другой стороны баррикады. А я в этом бульоне плавал, и разглядывать не особо хотелось. Замечал, конечно, но значения не предавал. А вот теперь рассмотрел я себя, как вошь под микроскопом, и возразить мне тебе нечего. А ты чего-то назад сдал. Дальше в грязь меня затаптывать решил.

— А всё на самом деле глубже?

— Глубже. Понял я, что холостой я патрон. Выстрелили меня, а пуля ни в кого не полетела. И сгорел мой порох зазря, в никуда. Досадно это. И очень обидно. Да поздно уже. Вот только страшно мне теперь. Что же дальше будет?

— Сомневаться стал? В своей непреложной правоте? Это совесть зашевелилась. Грызёт помаленьку? Новое ощущение, наверное? Необычно и неприятно? — я загонял и загонял шары провокационных вопросов в открывшиеся уязвимые лузы оппонента.

Чувствовалось, что пробрало моего налётчика, решил он в кои-то веки сыграть честно и сразу открылся, подставился. И слил игру вчистую. Ха!

В прошлый раз такой красивой партии не вышло. И не партии даже, а в целом, игры. Сломал мне о спину кий ругательств и злобы Михаил Викторович и выдворил из бильярдной. Да только я не гордый, я могу и подождать. Тут время только на меня работает и всегда против соперника. И это даёт неоспоримое преимущество.

Когда примитивно организованным людям дают возможность неограниченно думать и размышлять, с ними происходят необыкновенные метаморфозы. Плюс, не дают ничего другого, чтобы отвлечься. Плюс, не дают привычных благ. Плюс, подстёгивают арапником простой, но занозистой мыслишки, что «Наган» уже греется в сейфе и нетерпеливо щёлкает бойком по пустому гнезду. Предвкушает и ждёт. Смотрит, как неумолимо просыпается впустую последний песок их жизни в часах. Переосмысление есть путь к очищению, проходящий непременно через страдания и переоценку. Глобальная ревизия всей жизни, с чувством, с толком, с расстановкой. Никто не гонит. Только стоят за спиной большие песочные часы. И шуршит монотонно-равнодушно песочек. А ревизор этого переучёта является всегда неожиданно. И против воли хочется в последний раз не шельмовать и подтасовывать, а выложить всю чёрную бухгалтерию и снять камень с души. А вдруг этот шанс последний? Вдруг не доведётся больше? Можно банально не успеть. Пропустить момент. Как если выведут вдруг, как недавно Димарика, на санобработку, и не вернут обратно, и говорить по душам не станут более. И ежу ясно, никуда его не перевели для дальнейшего сидения, что обработали его там быстро и надёжно. Вымыли кровью. Чтоб явился он пред очи апостола Петра вовремя, чётко и в срок.